Ко времени переговоров по поводу подписания капитуляции Межан, казалось, успел забыть о полученном в свое время унизительном отказе. Он долго и упорно отстаивал каждую статью договора, и патриоты вынуждены были признать, что только благодаря его терпению и твердости им удалось добиться таких условий, о каких и мечтать не смели даже те из них, кто склонен был видеть все в наилучшем свете.
Столь добросовестно оказанной помощью полковник Межан завоевал полное доверие патриотов, и у них не возникло на его счет ни малейших подозрений.
К тому же ссориться с ним было не в их интересах: приняв сторону республиканцев, Межан мог их спасти, переметнувшись к противнику — погубить.
Узнав, что к нему прибыл Сальвато, Межан отослал всех присутствующих: он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, на каких условиях он прежде предлагал республиканцам свое содействие, а ведь Сальвато мог об этом упомянуть.
Он учтиво, даже почтительно приветствовал молодого человека и спросил, какому счастливому случаю обязан его визитом. В ответ Сальвато вручил ему письмо кардинала и от имени патриотов попросил дать им совет, которому они заранее обещали последовать.
Полковник с величайшим вниманием прочитал и перечитал это письмо, потом взял перо и под подписью кардинала начертал столь же многозначительный, сколь известный латинский стих:
что означает: «Страшусь и дары приносящих данайцев»[171].
Прочитав пять слов, написанных полковником Межаном, Сальвато сказал:
— Полковник, я придерживаюсь мнения прямо противоположного вашему. И тем более имею на это право, что я был единственным, кто вместе с Доменико Чирилло поддержал ваше предложение принять к нам на службу пятьсот ваших солдат и уплатить по тысяче франков за каждого.
— По пятьсот франков, генерал, ведь я же обязывался привести из Капуа еще пятьсот французов. Сами видите, они были бы вам не бесполезны.
— Я настолько был в этом уверен, что предлагал выдать пятьсот тысяч франков из моего собственного состояния.
— О-о, любезный генерал, значит, вы изрядный богач?
— Да. Но к сожалению, мое богатство состоит из земель. Пришлось бы сделать добровольные или насильственные займы под этот залог и ждать окончания войны, чтобы расплатиться.
— Зачем? — насмешливо спросил Межан. — Разве Рим не пустил в продажу и не продал на треть выше истинной цены поле, где расположился лагерем Ганнибал?
— Вы забываете, что мы неаполитанцы эпохи короля Фердинанда, а не римляне времен Фабия.
— Итак, вы остались владельцами своих ферм, лесов, виноградников и своих стад?
— Увы, да.
— О fortunatos nimium, sua si bona norint, agricolas![172] — продолжал полковник все тем же насмешливым тоном.
— Тем не менее, господин полковник, у меня еще достаточно наличных денег, чтобы я мог спросить вас, какую сумму вы потребуете у каждого, кто, не доверяя Нельсону, придет просить у вас гарантированного вашим словом гостеприимства?
— Двадцать тысяч франков. Не слишком много, генерал?
— Значит, за двоих сорок тысяч?
— Если вы находите, что это слишком дорого, в вашей воле торговаться.
— Нет. Две особы, ради которых я заключаю эту сделку… ведь это сделка?
— Своего рода взаимообязывающее соглашение, как говорим мы, счетоводы; потому что, надо вам сказать, генерал, я отличный счетовод.
— Я это заметил, полковник, — отвечал, смеясь, Сальвато.
— Таким образом, как я имел честь вам доложить, это своего рода взаимообязывающее соглашение, выполнение которого одной стороной обязывает к тому же и другую сторону, тогда как нарушение обязательств влечет за собою разрыв соглашения.
— Само собой разумеется.
— Значит, вы не находите, что я дорого запрашиваю?
— Нет, поскольку те двое, о ком я упомянул, покупают за эту цену свою жизнь.
— Отлично, любезный генерал; когда ваши две особы соблаговолят явиться сюда, они будут радушно приняты.
— Оказавшись здесь, они испросят у вас всего двадцать четыре часа на го, чтобы раздобыть нужную сумму.
— Я дам им сорок восемь часов. Вы видите, я честный игрок.
— Договорились, полковник.
— До свидания, генерал.
Все так же сопровождаемый эскортом, Сальвато спустился обратно к Кастель Нуово. Он показал Массе и совету, нарочно собравшемуся для решения столь важного дела, «Timeo Danaos» полковника Межана. Поскольку мнение Межана совпадало с мнением большинства, никакой дискуссии не возникло, только Сальвато потребовал разрешения сопровождать Де Чезари и передать Руффо ответ Массы из рук в руки, чтобы самому судить о положении вещей.
Просьба его была немедленно удовлетворена, и молодые люди, которые изрубили бы друг друга на куски, если бы встретились две недели тому назад на поле сражения, теперь бок о бок поскакали вдоль набережной, и каждый приноравливал шаг своего коня к шагу лошади спутника.
