Если бы Нельсон присутствовал на допросе, он мог бы подтвердить это показание Караччоло, ведь не прошло еще и трех месяцев с тех пор, как Трубридж, если помнит читатель, писал ему:
Судьи спросили адмирала: если ему пришлось служить по принуждению, почему он не использовал многочисленные возможности побега?
Он отвечал, что побег — всегда побег: быть может, понятие о чести, которое его удерживало, было ложным, но так или иначе, оно его удержало. Если это преступление, он в нем сознается.
Тем допрос и ограничился. От Караччоло хотели получить формальное признание; он его сделал, и, хотя сделал с большим самообладанием и достоинством, хотя манера, с которой он отвечал, как свидетельствует протокол, принесла ему симпатии присутствовавших на суде английских офицеров, понимавших по-итальянски, заседание было закрыто: преступление сочли доказанным.
Караччоло снова препроводили в каюту под охраной двух часовых.
А протокол отправили с графом фон Турном Нельсону. Тот жадно прочитал бумагу, и на лице его выразилась свирепая радость. Адмирал схватил перо и написал:
Когда Нельсон писал это распоряжение, в его каюте присутствовали еще двое. Эмма, верная клятве, которую она дала королеве, держалась бесстрастно и не вымолвила ни слова в защиту осужденного. Сэр Уильям Гамильтон, хоть и не испытывал к нему особо нежных чувств, все же, прочитав еще не высохшие строки, не удержался и заметил Нельсону:
— Милосердие велит, чтобы осужденному дали двадцать четыре часа на приготовление к смерти.
— У меня нет милосердия к предателям, — отвечал Нельсон.
— Ну, если не милосердие, то хотя бы религия требует этого.
Но Нельсон молча взял из рук сэра Гамильтона приговор и протянул графу фон Турну.
— Распорядитесь привести в исполнение, — сказал он.
