«Siete fritti» — буквально так и сказано, и невозможно перевести это иначе.
Как вам нравится это «будете изжарены»?! Звучит не очень-то по-королевски, зато выразительно!
После подобного указания нельзя было мешкать долее. Королевские письма, полученные вечером 10 августа, были немедленно переданы Государственной джунте.
Поскольку король особо упомянул Этторе Карафу, решено было начать с него и его компании, то есть его товарищей по заключению.
Вследствие этого на другой день, 11 августа, во время полдневного посещения тюремщиков во главе со швейцарцем Дюэсом, узникам Викариа велено было сложить в угол их тюфяки.
— О-о! — обратился Карафа к Мантонне. — Кажется, это будет сегодня вечером.
Сальвато обнял Луизу и поцеловал ее в лоб.
Молодая женщина молча уронила голову на плечо возлюбленного.
— Бедняжка, — прошептала Элеонора, — смерть будет такой тяжкой для нее: она любит!
Луиза протянула ей руку.
— Ну что ж, — сказал Чирилло, — мы узнаем наконец великую тайну, о которой спорят от времен Сократа до наших дней: есть ли у человека душа.
— А почему бы ей и не быть? — отозвался Веласко. — Ведь есть же душа у моей гитары.
И он извлек из своего инструмента несколько меланхолических аккордов.
— Да, у нее появляется душа, когда ты к ней прикасаешься, — сказал Мантонне. — Ее жизнь — это твоя рука; убери руку — и гитара умрет, душа ее отлетит.
— Несчастный, он не верует! — сказала Элеонора Пиментель, поднимая к небу свои большие испанские глаза. — А я верую.
— Но вы поэтесса, — возразил Чирилло, — я же врач.
Сальвато увлек Луизу в угол темницы, опустился на камень, а ее посадил к себе на колени.
— Послушай, любимая, — сказал он. — Поговорим наконец серьезно о грозящей нам опасности. Сегодня вечером нас отведут в трибунал, ночью нас осудят, завтра мы проведем весь день в часовне, а послезавтра нас казнят.
Сальвато почувствовал, как тело Луизы задрожало в его объятиях.
— Мы умрем вместе, — сказала она, вздохнув.
— Милая моя, бедняжка моя! Так говорит твоя любовь, но натура твоя безмолвно восстает при мысли о смерти.
— Друг мой, вместо того чтобы ободрить меня, ты внушаешь мне слабость?
— Да, потому что хочу добиться от тебя одного: чтобы ты не умирала.
— Добиться, чтобы я не умирала? Разве это зависит от меня?
— Стоит тебе сказать одно слово, и ты ускользнешь от смерти, по крайней мере, на какое-то время.
— А ты, ты будешь жить?
— Ты ведь помнишь, как я указал тебе на человека в монашеском платье и сказал: «Мой отец! Не все потеряно».
— Помню. И ты надеешься, что он может тебя спасти?
— Чтобы спасти свое дитя, отцы совершают чудеса, а у моего отца могучий ум, мужественное сердце, решительный характер. Не один, а десять раз мой отец поставит на карту свою жизнь ради моего спасения.
— Если он спасет тебя, то спасет и меня вместе с тобою.
— А если нас разлучат?
Луиза вскрикнула.
— Ты думаешь, они могут быть столь бесчеловечными, чтобы нас разлучить? — проговорила она.
— Надо предвидеть все, — сказал Сальвато, — даже и такой случай, что мой отец сумеет спасти лишь одного из нас.
— Тогда пусть спасает тебя.
Сальвато слегка пожал плечами и улыбнулся.
— Ты ведь знаешь, что в таком случае я не принял бы его помощи. Но…
— Но что? Говори до конца.
— Но если бы ты осталась в тюрьме и тебе не грозила более смерть, — ставлю сто против одного, что мы с отцом спасли бы и тебя.
— Друг мой, у меня голова раскалывается, я не могу понять, куда ты клонишь. Скажи мне все сразу — все, что ты хочешь сказать, иначе я сойду с ума.
— Успокойся, прижмись к моему сердцу и слушай.
