Разъяренные лаццарони обернулись. Деревья были недостаточно высоки и не так густо посажены, чтобы среди них мог спрятаться человек, да к тому же крик, казалось, доносился из дома, со второго этажа.
Часть грабителей побежала в дом и устремилась вверх по лестнице, остальные остались в саду и вопили:
— Бросьте его нам через окно!
Именно таково и было намерение достойных санфедистов, но напрасно они искали, заглядывали под кровати, в шкафы, в печные трубы — никакого патриота нигде не было.
Неожиданно над головами тех, кто остался в саду, в третий раз прозвучал тот же революционный призыв. Стало ясно, что кричавший прячется в ветвях великолепного дуба, закрывавшего своей тенью чуть ли не треть сада.
Все глаза обратились к дереву, напряженно всматриваясь в листву. Наконец на одной ветке лаццарони заметили взгромоздившегося на нее, как на жердочку клетки, попугая герцогини Фуско, ученика Николино и Веласко; в суматохе он вылетел в сад и с испугу не нашел ничего лучшего, как выкрикивать патриотический лозунг, которому научили его два республиканца.
Напрасно бедная птица обнаружила свое присутствие и свои политические убеждения: лучше бы попугаю скрыть и то и другое. Как только его обнаружили и признали в нем виновника суматохи, на него уставились дула санфедистских ружей; прогремел залп, и птица упала, пробитая тремя пулями.
Это немного утешило лаццарони в их неудаче: по крайней мере, они хоть с кем-то посчитались. Правда, птица не человек, но некоторые люди так походят на говорящих птиц!
Свершив эту казнь, они вспомнили о святом Януарии, которого Донато все еще волочил за собою на веревке, и, поскольку они находились в двух шагах от залива, несколько лаццарони прыгнули в лодку и вышли в открытое море, а там Донато, не один раз окунув святого в воду, под вопли и улюлюканье отпустил веревку, так что святой Януарий, решив, должно быть, что не время показывать чудеса, вместо того чтобы всплыть на поверхность, то ли от бессилия, то ли из презрения к небесному блаженству погрузился в бездну морскую и исчез в ней.
С высоты крепостных башен Кастель Нуово Луиза Сан Феличе и Сальвато, на чью руку она опиралась, могли видеть все, что происходило в Доме-под-пальмой и в доме герцогини Фуско.
Луиза не понимала, откуда взялось это нашествие и какова его цель. Но читатель помнит, что герцогиня отказалась последовать за подругой в Кастель Нуово и сказала, что лучше останется дома, а если ей будет угрожать серьезная опасность, у нее имеется способ бежать.
Судя по движению, происходившему в Мерджеллине, опасность была серьезной, но Луиза надеялась, что герцогине удалось скрыться.
Она очень испугалась, когда внезапно услышала выстрелы, ведь ей в голову не приходило, что целились в попугая.
В это время какой-то человек, одетый как крестьянин из Абруцци, тронул Сальвато за плечо; тот обернулся и радостно вскрикнул.
Он узнал патриота, которого посылал к своему отцу.
— Видел ты его? — живо спросил Сальвато.
— Да, ваше превосходительство, — отвечал посланец.
— Что ты ему сказал?
— Ничего. Я передал ему ваше письмо.
— Что он сказал тебе?
— Ничего. Он передал мне вот эти три бусины из своих четок.
— Хорошо. Что я могу сделать для тебя?
— Предоставить мне как можно больше возможностей служить Республике, а когда все рухнет, дать умереть за нее.
— Как тебя зовут?
— Мое скромное имя вам ничего не скажет. Я даже не неаполитанец, хотя и прожил десять лет в Абруцци; но я гражданин того пока еще безвестного Града, который станет когда-нибудь столицей всего человечества.
Сальвато поглядел на него с удивлением.
— По крайней мере, оставайся с нами, — сказал он.
— Таковы мое желание и мой долг, — был ответ.
Сальвато протянул неизвестному руку; он понимал, что такому человеку нельзя предлагать иной награды.
Посланец вошел в форт, а Сальвато вернулся к Луизе.
— Вижу по твоему лицу, что есть добрые вести, возлюбленный мой Сальвато! — промолвила Луиза.
— Да, этот человек и вправду принес мне добрую весть.
— Этот человек?
— Взгляни на эти три бусины из четок.
— Вижу. И что же?
— Эти бусины говорят о том, что нас отныне стерегут преданное сердце и непреклонная воля и, какая бы нам ни грозила опасность, не следует отчаиваться.
— Кто же прислал этот талисман, кто столь счастлив, что внушает тебе такое доверие?
— Человек, одаривший меня любовью, равной той любви, что я питаю к тебе, — мой отец.
И Сальвато, имевший уже случай, как читатель, может быть, помнит, поговорить с Луизой о своей матери, впервые рассказал ей ужасное предание о своем рождении — то, что он рассказывал шести заговорщикам в вечер своего появления во дворце королевы Джованны.
