И все же при мысли об отъезде ее охватывает странное чувство, ведь она не только покидает это место, но оставляет здесь и многое другое – Айзека, Лору и ту версию правды, которую она так долго носила в себе, которая определила всю ее жизнь. Теперь ей предстоит начать другую жизнь.
– Я больше беспокоюсь о тебе, – говорит она. – Тебе не больно ходить?
– Уже полегче.
Уилл подносит руку к животу.
Такой характерный для него жест – мол, все это несерьезно. И Элин внезапно охватывает желание его обнять. Прикоснуться к нему и открыться. Раньше она всегда сопротивлялась подобным желаниям.
Притянув Уилла к себе, она неловко обнимает его, вдыхая такой знакомый запах его кожи.
– Прости за все, что случилось. – Собственный голос кажется чужим. – Я не хотела тебя втягивать. Ты… ты так много для меня значишь.
– Я знаю, – шепчет Уилл ей в волосы. – Все закончилось. Мы можем двигаться дальше.
– Кстати, – Элин отстраняется, расстегивает сумку и вынимает журнал. Обложка смялась, и Элин разглаживает ее пальцами.
Уилл рассматривает обложку. Это известный журнал о дизайне интерьеров.
– Где ты его взяла?
– В супермаркете, в Кране. Обошелся в двадцать фунтов, но… – Элин листает страницы и находит то, что искала. – Вот, – тыкает она в страницу. – Этот диван. Что скажешь?
– В каком смысле?
– Для нашего нового дома.
Секунду Уилл молчит, а потом улыбается:
– Мне нравится.
Элин уже собирается ответить, но тут в кармане вибрирует телефон.
Она вытаскивает его и смотрит на экран.
– Что там? – заглядывает ей через плечо Уилл.
– Это по работе. – Она читает слова на экране. – Мне предлагают продлить отпуск из-за Айзека, но хотят получить мое решение на следующей неделе.
Уилл кивает и смотрит в окно. Элин тоже. Они почти достигли подножия долины. Шале уступили место домам и заснеженным виноградникам. Видны лишь некоторые лозы, тонкие и темные, которые пробиваются из-под снега.
Уилл снова поворачивается к ней:
– И ты приняла решение?
– Похоже на то.
Пассажир рядом с ними открывает окно. Элин поднимает голову, и ее лицо обдувает прохладный ветерок. Март еще не наступил, но Элин уже чувствует в воздухе запах весны.
Новой жизни.
Он едет в следующей кабинке фуникулера.
Им стоит только оглянуться, и они его заметят. Он единственный из всех пассажиров прислонился к окну спиной и не смотрит на пейзаж.
Перед ним небольшая группа арабов. Они передают по кругу бутылку воды и быстро переговариваются.
Время от времени они указывают на что-то сквозь грязное стекло – шале, церковь, развалины какого-нибудь сарая. Его они не замечают. Никто на него не смотрит.
Позади него швейцарская семья – мать, отец и две девочки не старше десяти. Девочки одеты в яркие лыжные костюмы, и радужные полосы сминаются при каждом движении. Та девочка, что помладше, рыжая и веснушчатая, жует набитый всякой всячиной багет, прижавшись щекой к груди старшей сестры.
Мать фотографирует их, а отец раздраженно вздыхает. В руках у него лыжные палки, за спиной рюкзак, а через руку перекинуто толстое пальто.
Да, никто не смотрит на него, когда он вытягивает голову из-за спин арабов, чтобы взглянуть на Элин.
Она улыбается и жестикулирует, разговаривая со своим бойфрендом. Явно в приподнятом настроении, такой он не видел ее уже долгое время.
Она его не замечает, как не замечала в отеле, не заметила у бассейна для ныряния. Не заметила, чья рука лежала у нее на спине. Чья рука ее толкнула.
Ну и хорошо. Его вполне устраивает анонимность. Спешить ведь некуда.
Лучше всего дождаться того, когда человек расслабится, чтобы застать его врасплох.
Это самый сладкий момент.
Крохотное пространство между счастьем и страхом.
