В тот день она была невероятно счастлива. В школу ее взяли, да еще сообщили, что у нее хорошие природные данные, а потом они поехали в специальный магазин и купили все необходимое: черное спортивное «боди», пышную невесомую «пачку» и железобетонные тупоносые пуанты, обтянутые атласом. От всех этих вещей Раюшка пришла в неописуемый восторг. Дома она то и дело примеряла что-нибудь из обновок, скакала по квартире, задирая ноги выше головы, и выкрикивала только что выдуманную считалочку: «Раз, два, три, на меня посмотри! Два, три, четыре, мой танец – лучший в мире! Три, четыре, пять, я люблю танцевать! Три, два, один, я лучшая из балерин!» Тогда Лев и назвал ее впервые Раюшкой-попрыгушкой, а она его – Лекой-лежебокой. Она весело смеялась весь вечер, а перед сном у нее случилась истерика. «Позвони маме! Позвони! Позвони!» – пронзительно кричала она, не слушая его возражений об отсутствии связи. Уснула Рая далеко за полночь, обессилев от рыданий. Утром Лев снова соврал дочери, придумав, что звонила мама, говорила, что у нее все в порядке, только ей туда позвонить нельзя, потому что связь очень плохая, и, чтобы поговорить, маме приходится забираться на крышу гостиницы, в которой она остановилась, а это очень высоко, и она боится. «Ты врешь!» – заорала дочь и со злостью так сильно толкнула его в плечо, что Лев едва не свалился на пол с края ее кровати. Все-таки Рая была уже не такая маленькая, чтобы верить в подобную чушь. Но Лев упорно стоял на своем: мама в командировке, и там почти нет связи, а еще там другой часовой пояс, поэтому мама звонит только ночью, когда Рая спит. Постепенно дочь привыкла к этой лжи и перестала требовать позвонить, но принялась терзать Льва вопросом: «Когда она приедет?» Он врал, называя наугад какое-нибудь число, но время шло, наступала обещанная дата, и приходилось врать снова – якобы, что мама должна была выехать, но ей неожиданно продлили командировку из-за чрезвычайных обстоятельств на работе. Поначалу Рая возмущенно требовала, чтобы они немедленно поехали к маминому начальнику и заставили его отменить командировку, затем красным фломастером обводила на календаре новую дату, названную Львом, и ждала дальше. Он чувствовал щемящую боль в сердце каждый раз, когда видел, как дочь тщательно, крест-накрест, перечеркивает очередной прошедший день и считает, сколько еще осталось.
Но однажды Рая перестала их зачеркивать, и Лев понял: она догадывается о том, что ее мама не вернется. На следующее утро после очередной безнадежно истекшей «даты приезда» дочь не стала ничего спрашивать, а вышла к завтраку в бирюзовых бусах. Увидев на ней длинную нитку синих камушков, свисающую до пояса, Лев выронил из рук тарелку с яичницей, даже не заметив этого. Желто-белая клякса распростерлась на полу. Рая фыркнула на него: «О-о, феерично позавтракали!» – и вышла из кухни, а через мгновение вернулась с ведром и тряпкой и принялась методично убирать комковатую массу и осколки фарфора. При этом у нее было такое же выражение лица, какое бывало у Веры в подобных ситуациях: сосредоточенное и немного сердитое. Лев только сейчас заметил, как сильно Рая стала на нее похожа – не только внешне, но и мимикой, движениями, взглядом, манерой говорить. До него вдруг дошло, что дочь копировала свою мать, возможно, даже не всегда осознанно, и все потому, что беспрестанно думала о ней.
Бирюзовые бусы были на Вере в тот самый день. Жена надела их вместе с длинным платьем из черного шелка в мелкий голубой цветочек. Платье было широкое, струящееся, и красиво трепетало на ветру: в тот день было очень ветрено. Поверх платья на ней был черный плащ, но она почему-то не стала его застегивать, хотя и было довольно холодно. Полы плаща то и дело отбрасывало ветром назад, она неторопливо возвращала их на место, но те вскоре вновь улетали, выворачиваясь наизнанку, и плащ норовил соскользнуть с плеч. В конце концов, он все-таки слетел с нее в тот момент, когда…
Лев испуганно вынырнул из бездны воспоминаний и помотал головой, прогоняя картину прошлого из своей головы: «Нет! Я не могу думать об этом!» Он едва сдержался, чтобы не выкрикнуть это вслух. Еще не хватало, чтоб его приняли за опасного сумасшедшего! Вид у него и так диковатый –того и гляди, испуганные туристы снова позовут полицейских.
Лев огляделся. Шторм утих, а солнце, выглянувшее из-за туч, притягивало к морю людей, будто магнитом. Стоящие рядом скамейки были заняты, да и на пляже уже разлеглись любители загара. По набережной прогуливались несколько человек с мелкими собачонками, хотя на решетке, отгораживающей пляж, висела табличка, означающая, что выгул собак запрещен, а под ней на куске картона красовалась надпись, сделанная большими красными буквами: «Штраф – три тысячи рублей!» Почему-то никто из хозяев собак не обращал на это внимания, а один сердитого вида мопс даже справил прямо под запретным знаком свою малую нужду.
