Мы часто бывали в горах. Я часто бывал в больницах. Дед часто говорил со мной, а мама часто плакала. Один я оставался слишком часто.
Мы приехали в горы. Мать сразу же отстегнула ремень и, выйдя из машины, вскочила на крыльцо, быстро скрывшись за деревянной дверью, обитой ржавыми металлическими листами. Дед обернулся и спросил:
– Страшно?
Я помотал головой и, открыв дверь, прыгнул на пыльную землю. Камни сразу же врезались в подошвы ступней. Со всей этой суетой я и забыл, что оставил маленькие сандалики в салоне.
– Ну, куда ты?
Дед по-хозяйски открыл дверь и, захватив с собой мою обувь, принялся меня обувать. Я деловито поднял одну ногу, затем другую, держась за седую голову, пока дед, встав на одно колено, расстегивал и застегивал маленькие кожаные ремешки.
– Знаешь, что там будет?
– Нет.
– Сначала пройдешь в комнату, потом снимешь рубашку, – Я поглядел на свою беленькую рубаху в мелкий синий горошек, потрепал ее низ, будто проверяя качество ткани, абсолютно ничего не понимая. – Тетя отведет тебя к аппарату…
– А он большой?
– Еще бы. Большой. Но не страшный. Не бойся, не укусит. – Дед застегнул последний ремешок и встал, выпрямив спину. Он покраснел, пока корячился передо мной. – Поставят тебя перед пластиной и попросят не дышать…
– А долго?
– Неее, чего ты. Совсем недолго. Снимок сделают и гуляй.
– У них там фотоаппарат?
– Вроде того, только снимает он то, что у тебя внутри.
– А что у меня внутри?
– Это уже тебе решать.
Я не понял, что он сказал, но пожав плечами, сделал вид, что понял. Я часто так делал. Так все делают.
– Ну, пойдем, мать наверное там уже всех на уши поставила.
Мне на минуту представилось, что я вхожу в здание, а там все наоборот. Люстры путаются под ногами, а столы со стульями привинчены к потолку, и все ходят на голове, забавно и энергично передвигая ушами. Будто на мелких лапках, двигаясь от одной стены помещения к другой.
Дед взял меня за руку и повел внутрь. Руки у него были большие и покрытые вздувшимися венами и мозолями. У матери были другие руки. Худые, но сильные. Жилистые. Гибкие и изящные. Такие руки способны на что угодно.
Женщина с густой копной высветленных волос поинтересовалась, как давно я кашляю.
– Уже почти месяц. – Мать возбужденно ответила за меня.
– Больно кашлять? Что-то выходит?
– Да, кашлять ему больно. Горло все опухает и воспаляется, но мокроты нет. – Мать вновь оказалась впереди меня.
Женщина уколола ее взглядом. Таким недоброжелательным, что мне захотелось обратно в дедову машину.
– Анализы?
– Да! – Мать протянула мою толстую медицинскую карточку. Дед часто шутил о том, что ему почти семьдесят, а карточка у него в два раза тоньше моей. Шутку я не понял.
– Проходите.
Она зашла в свой кабинет и пригласила нас, попросив снять обувь на пороге. Мать быстро сбросила свои тапочки и принялась копаться с застежками моих сандаликов, недовольно поглядывая на деда, который стоял и смотрел за нами через дверной проем.
– Дверь закройте.
Мы остались втроем.
Врач осмотрела меня. Померяла давление, температуру, взглянула на горло, попросив широко открыть рот и засунув туда шершавую деревянную палочку. Вроде тех, какими едят мороженное старшеклассницы в парке культуры и отдыха. Затем я снял рубашку, долго провозившись с мелкими и неудобными пуговицами, а врач принялась водить по моей груди и спине холодной головкой стетоскопа.
Дыши. Не дыши. Дыши. Не дыши. Дыши. Покашляй.
Я покашлял.
– Нужна флюорография. Одевайся.
Надевая рубашку, и вновь проклиная злосчастные пуговицы, я поймал себя на мысли о том, как послушно я все исполняю. Показалось, что, если она попросит, я могу забраться на крышу здания и броситься вниз. Все ее указания воспринимались, как нечто необходимое и обоснованное.
Все ради моего блага.
Так мне показалось.
Медсестра попросила подождать в коридоре и мать вытолкала меня за дверь. Сандалики я застегивать не умел, а она не хотела возиться. Дед взглянул на них, но не пошевелился, сидя в кресле и читая газету.
– Что сказали?
– Ничего.
– Сейчас скажут.
Мать вышла спустя пару минут, держа в одной руке мою толстую карточку, а в другой тонкую бумажку, которая просвечивала на солнце. На бумажке что-то было написано.
– Направили на флюорографию.
Дед кивнул и я понял, что домой мы поедем не скоро.
– На третий этаж.
Мы поднялись на два этажа и снова сели, с интересом поглядывая на железную дверь. Над ней горела лампа в прозрачном кожухе, на котором краской было написано «НЕ ВХОДИТЬ». Я замер, глядя на эту лампу и начал считать. Один. Два. Три. Четыре…. Двадцать четыре. Считал я не долго, ведь дальше сотни еще не доходил. Так долго ждать мне еще не приходилось, а потребность столько считать появляется гораздо позже. Дед не отвлекался от газеты, читая о последних открытиях медицины. Специализированные журналы в этих краях были роскошью, поэтому местные типографии закупали несколько экземпляров и старательно множили их содержание на дешевой газетной бумаге. Даже врачи пользовались этими газетами, после прочтения разрезая и раскладывая их в местном туалете.
