Голос художника вывел меня из потока сентиментальных воспоминаний.
— Картина от ветра не пострадает? — спросил он, косясь в сторону картины, висевшей над глыбиной эстрады. Полотно мелко вздрагивало, казалось, что козлотур гневно оживает.
— Не пострадает, — сказал директор, склоняясь к художнику. — Крэпко сидит.
— Кто сидит? — тревожно спросил директор мясокомбината.
— Не в том смысле, — отмахнулся ресторатор, — костыль крэпко сидит…
— А-а-а, — успокоился тот.
— Я вас прошу, — склонился директор ресторана, — вот здесь хочу иметь картину «Тюлень, играющий мячом», а здесь — «Белая медведица с медвежатами на льду».
— Вместо вентиляции, мой друг, — вставился Вахтанг.
Все рассмеялись. Директор усмехнулся было, но, увидев, что художник не смеется, посерьезнел.
— Вентиляция здесь — море, — миролюбиво поправил он Вахтанга, — но кълиэнтам в жару будет приятно, кълиэнтам…
— Хорошо, я не чураюсь, как некоторые, — важно сказал художник и, налив себе большую стопку коньяку, выпил.
— Предлагаю тост за золотой гвоздь нашей осенней выставки! — раздался голос Вахтанга.
Я закрыл глаза. Грохот волн, порывы ветра и порывы безумия. Когда особенно крупная волна прокатывалась под галереей, она скрипела и, казалось, слегка вздымалась, как палуба корабля.
— Еще раз! Аллаверды! «Песня о козлотуре»!
— В вашем рационе, по-моему, кальция не хватает…
— Браво, Кация! Попросим его «Аллаверды» спеть!
— Самая красивая среди многостаночниц, — раздался голос Автандила Автандиловича, — пусть украсит суровую жизнь труженика пера. Садись сюда, детка!
— Между ножек! — прокатился надмирный голос красавца с мясокомбината.
Кто-то потряс меня за плечо. Я открыл глаза. Незнакомый парень совал мне в руки стакан с боржомом, в котором плавали кусочки льда.
— Она прислала, — кивнул он в сторону Автандила Автандиловича. Я посмотрел туда и увидел ее. Она сидела рядом с Автандилом Автандиловичем и подмигивала мне. Я медленно вытянул ледяной боржом.
Автандил Автандилович, держа огромную кость, выскабливал оттуда костный мозг, намазывал его на хлеб и подносил ей. Я замер, прислушиваясь.
— Очень полезно для растущего организма, — урчал Автандил Автандилович.
— Куда же мне расти, мне уже двадцать один, — смеялась она и кусала хлеб, поданный нашим редактором, — спасибо вам, Автандил Автандилович.
У Автандила Автандиловича — наклон головы в ее сторону, как у ассирийского быка.
— Очень полезно для растущего организма, — урчит Автандил Автандилович, поглядывая на нее. Теперь уже — смущенно-агрессивный наклон головы ассирийского быка.
— Объясните, пожалуйста, — двое танцующих остановились возле художника, — почему козлотур стоят на силосной башне? Что вы этим хотели сказать?
— Это не силосная башня, — сказал художник терпеливо, — это сванская башня — символ вражды народов, а козлотур ее топчет.
— Ах, вот оно что, — сказал парень. Все это время он слушал, не переставая обнимать свою девушку.
— А ты говорил, — сказала девушка, и они, медленно танцуя, отошли, если можно назвать танцем эти едва ритмизированные объятия.
— Кстати, наши турокозы великолепно усваивают силос, — сказал коллега из-за хребта.
— Если козлотура заставить поголодать, он и доски будет грызть, — отпарировал Платон Самсонович.
Я почувствовал, что начинаю трезветь, и снова выпил.
— Клянусь матерью, если товарищ, Серго не сидел в этой тюрьме! — Неожиданный голос, кажется, деятеля профсоюза. Я прислушался, но голос его заглушила разбившаяся у берега волна.
— Надо спросить у товарища Бочуа!
— Старые мухусчане помнят… Здесь еще в начале… (Волна да еще гром полностью отключили, что именно помнят старые мухусчане.)
— Рок! Рок!
— Сбацаем, Клавушка!
— Этот Арменак отбил у меня бабу… Что ему сделать?
— Смотря какая баба!
— Дорогой Вахтанг, это правда, что здесь сидел товарищ Серго?
— Не слышу, повторите!
— Баба была — во! Водяру хлестала — дай бог! Парашютистка из Киева. Он еще тогда в «Амре» пел. Как услышала его блеяние, так и офонарела. Ну, я, бля, из принципа пригласил его к столу. Ну, ничего, я ему заменю черного полковника.
— Совершеннейшая правда, мой друг. Как раз на этом месте, где мы сидим, была его камера.
— Мы здесь едим и пьем, а они здесь страдали.
— Для того, дорогой мой, они страдали, чтобы мы теперь здесь радовались жизни..
— Да при чем тут она! Гори она огнем со своим парашютом. Я же из принципа, Славик…
— Я очень извиняюсь, дорогой Вахтанг, что вмешиваюсь. Но камера товарища Серго была в том крыле, мы сейчас там винный подвал содержим.
— …Приезжают, тоскуя по Севану, а живут у нас на Черном море…
— Пусть живут, кому они мешают!
— Пусть живут, конечно, но я же из принципа, Славик… Если ты тоскуешь…
— Предлагаю организовать экскурсию в камеру товарища Серго!
— Рок! Рок!
— Между ножек!
