— Ох, Бахут, — сказал Кязым, — разве человек шутит, когда у него болит зуб?
— А вот я такой. Я пошутил, — сказал Бахут, хотя уже понимал, что Кязым от него не отстанет.
— Ох, Бахут, — сказал Кязым, — ты нечестный человек. Ты тогда сказал этой женщине такое, что она нас чуть не прогнала. Повтори, что ты тогда сказал по-русски!
— Подумаешь, двадцать лет прошло, — напомнил Бахут смягчающее обстоятельство.
— Повтори, что ты сказал тогда по-русски.
— Ты сушеная змея, — сказал Бахут, понимая, что теперь Кязым от него не отстанет.
— Повтори, что ты тогда сказал по-русски!
— Доктор, жоп болит, — насупившись, повторил Бахут.
— Ох, Бахут, опозорил ты меня тогда, — отсмеявшись, сказал Кязым, — но сейчас-то хоть ты знаешь, как надо было сказать?
— Конечно, — сказал Бахут и вдруг почувствовал, что забыл. — Знал, но забыл. Кязым это сразу понял.
— Тогда скажи!
— Ладно, хватит, лучше давай выпьем, — сказал Бахут, оттягивая время, чтобы припомнить правильное звучание слова.
— Ох, Бахут, опять хитришь!
Бахуту показалось, что он вспомнил.
— Зоп болит, надо было сказать, — проговорил Бахут и сразу же по выражению лица Кязыма понял, что промахнулся.
Кязым долго хохотал, откидываясь, как при питье, и, разумеется, не падая, на что Бахут даже не рассчитывал.
— Ох, Бахут, уморишь ты меня, — отсмеявшись и утирая глаза, сказал Кязым.
— Тогда скажи, как надо! — раздраженно попросил Бахут, пытаясь хоть какую-нибудь пользу извлечь из своей неловкости.
— Зуб болит, з-у-у-б! — вразумительно сказал Кязым. — У-у-у! За двадцать лет не можешь запомнить!
— С тех пор у меня зубы не болели, — ворчливо сказал Бахут. И добавил: — Что за язык — зоб, зуб…
Он стал припоминать, чем бы подковырнуть Кязыма. Но как назло, сейчас ничего не мог припомнить. И тогда он решил вернуться к детям Кязыма, о которых он уже говорил.
— Ты сушеная змея, — сказал Бахут, — ты ни разу в жизни не посадил на колени своего ребенка.
— Для сушеной змеи я слишком много выпил, — сказал Кязым.
— Ты лошадей любил больше, чем своих детей, — сказал Бахут, чувствуя, что можно эту тему еще развить, — ты своих детей никогда не сажал к себе на колени, ты лошадей больше любил…
— Да, — сказал Кязым, — я лошадей сажал к себе на колени.
Но Бахут его шутки не принял, он ринулся вперед.
— Ты всю жизнь лошадей любил больше, чем своих детей, ты чуть не умер, когда твоя Кукла порченая вернулась с перевала!
— Как видишь, не умер, — сказал Кязым. Он не любил, когда ему об этом напоминали.
Бахут почувствовал, что хватил лишнее, но ему сейчас ужасно было жалко детей Кязыма, так и не узнавших, как он считал, отцовской ласки.
— Ты сушеная змея, — сказал Бахут, чувствуя, что еще немного — и он разрыдается от жалости к детям Кязыма, — ты ни разу за всю свою жизнь не посадил на колени своих бедных детей…
— Зато я знаю, кого ты на колени сажаешь, — сказал Кязым, неожиданно переходя в наступление.
Бахут пошаливал с вдовушкой, жившей недалеко от его дома, но он не любил, когда ему об этом напоминали. Он сразу отрезвел, насколько можно было отрезветь в его положении, и забыл о детях Кязыма.
— Нет, — сказал Бахут сухо, — я никого на колени не сажаю.
Он не любил, когда Кязым ему напоминал о вдовушке, с которой он пошаливал, потому что она была на два года старше его.
— Не вздумай сейчас к ней идти, — предупредил Кязым, — сейчас тебе нужен большой таз. Больше ничего не нужно. А большой таз тебе жена поставит возле кровати.
— Большой таз мне не нужен, — сказал Бахут, насупившись, — большой таз тебе нужен!
Он не любил, когда Кязым ему напоминал о вдовушке, с которой он пошаливал. Особенно он не любил, когда Кязым напоминал ему о вдовушке и о жене одновременно, потому что вдовушка была на два года старше его и на двенадцать лет старше жены.
— Когда дойдешь до развилки, — сказал Кязым и для наглядности, поставив кувшин на землю, стал показывать руками, — так ты не иди по той тропинке, которая слева…
— Что ты мне говоришь! — вспылил Бахут. — Что я, дорогу домой не знаю, что ли?!
— Когда подойдешь к развилке, — вразумительно повторил Кязым и снова стал показывать руками, — по левой тропинке не иди. Иди по правой — прямо домой попадешь. Ты еще помнишь, где у тебя правая рука, где левая?
— Не заносись, Кезым, — гневно прервал его Бахут, — ты когда выпьешь, всегда заносишься! Я ненавижу людей, которые заносятся, как сушеная змея!
Шарда а-а-мта, шарда а-а-мта… –
запел Кязым абхазскую застольную, а Бахут некоторое время молчал, показывая, что на этот раз его не поддержит. Но забыл и стал подпевать, а потом вспомнил, что не хотел подпевать, но уже нельзя было портить песню, и они допели ее до конца. После этого они выпили еще по стаканчику.
За яблоней разгоралась заря. Корова, которая паслась перед ними, теперь паслась позади них, и оттуда доносился все тот же сочный, ровный звук обрываемой травы. Буйволица на скотном дворе, стоя возле орехового дерева, мерно покачиваясь, продолжала чесать бок.
«Большое дело, — подумал вдруг Кязым, — требует большого времени, точно так же, как буйволице нужно много времени, чтобы прочесать свою толстую шкуру».
