Он находился весь во власти проснувшейся детской мечты о материнской ласке, дремавшей многие годы. Перед ним была его матушка, которую он считал давно умершей. Он стремился к ней всей душой… Он так хотел броситься к ней, прижаться лицом к ее рукам, но ее слова, произнесенные ровным холодным голосом, воздвигли между ними стену.
И Санджар обрадовался, услышав голос Кошубы, звавший его.
— Ты уходишь, мой сын? Когда я увижу тебя? Да, у меня к тебе есть дело. Ты большой начальник, и ты имеешь большого друга из этих… большевиков. Помоги одному человеку, почтенному человеку, уехать. Он теперь не может здесь жить…
— Кто он такой?
— Он твой отец.
— Мой отец давно умер. Вы сами мне говорили, и тетушка Зайнаб говорила.
— Нет, он твой отец, отчим.
— Почему и куда он хочет уехать?
— О, не будь таким строгим, сынок. Этот человек был здесь хакимом.
Возникло молчание. Что мог ответить Санджар на просьбу матери?
Она снова и снова повторила свою просьбу. Санджар стоял, и неровный свет лампы заставлял плясать на стене тень от его крупной, застывшей в позе мрачного раздумья, фигуры.
— Где он этот человек? — наконец спросил он.
— Он здесь, в Денау.
— Пусть уходит, уезжает. Только скорее. Только потому, что вы, родная мать, просите. Я ничего не знаю, ничего не слышал…
— Но ему нужна бумага, охранительная грамота, иначе его не пропустят за границу. Его схватят, убьют, — в голосе ее послышались теплые нотки, поразившие Санджара.
Санджар колебался. Мать встала и, подойдя к нему, положила ему руки на плечи.
— Сынок мой!
Командир шагнул к столу и на листке бумаги быстро написал несколько слов.
— А печать?
— У меня есть только своя.
— Приложи свою.
Мать протянула руки, чтобы обнять сына, но он бережно отстранил ее, закрутил головой и быстро, не произнеся ни слова приветствия, вышел.
IV¹
Курбан и Джалалов медленно ехали по большой каменистой равнине, к подножию холмов. Светало. Лошади, весело потряхивая гривами, трусили мелкой рысцой по твердой, хорошо утрамбованной неширокой дороге, тянувшейся вдоль глубокого русла горной реки. Далеко снизу доносился шум невидимой бешеной стремнины. Здесь же наверху потрескавшаяся, побуревшая земля кое–где изъязвленная громадными размывами, обнажала самое нутро гигантских отложений и наносов. Почва, покрытая местами белыми лысинами солончаков, была настолько бесплодна, что здесь не росла даже самая неприхотливая колючка. Такие безотрадные места горцы называют сангзор — что значит каменный цветник.
Подавленные безотрадной картиной, всадники ехали молча, лишь изредка перекидываясь словами. Курбан был озабочен заданием, полученным от командира — разведать кишлаки, лежащие к югу от дюшамбинского тракта.
— Ого, — вдруг воскликнул Джалалов и привстал на стременах, — оказывается, в этом каменном цветнике есть свои садовники.
_________________
¹III глава пропущена, возможно, перепутана нумерация глав (Д. Т.)
— Где, где? — тревожно подхватил Курбан.
— Клянусь всеми черепахами и скорпионами этой чертовой степи, — продолжал Джалалов, — идут люди. Ого, они действительно садовники, у них есть кетмени. Что им нужно тут копать? А ну–ка, давайте, догоним их.
Он подхлестнул своего низкорослого мохнатого конька.
Впереди, по дороге, широким размашистым шагом шли пять стариков с кетменями на плечах.
Стук копыт даже не заставил их обернуться.
— Это, — заметил Курбан, — идут аксакалы. Им, как уважаемым лицам селения, не подобает проявлять любопытство.
Поравнявшись, всадники почтительно приветствовали стариков. После ничего не значащих, но очень необходимых изъявлений любезности и взаимного уважения, Курбан, как бы невзначай, поинтересовался, куда дехкане направляются и зачем им понадобились в этой бесплодной, забытой аллахом пустыне кетмени.
Старики были немногословны.
— Идем взять воду.
— Какая здесь вода?
— Вон видишь, там, у самого холма, чинар. Там плотина, там вода.
— Так, так… и вы хотите…
— Да. Дехкане нашего кишлака сегодня утром собрались и решили, что раз эмирские времена сгорели, а Кудрат–бий трусливо забился в кротовую нору, то земля теперь стала нашей, а не хакима денауского. Земля же без воды ничто. Вот мы, старики, и отправились на плотину, от которой идет наш большой арык, чтобы владеть, распоряжаться и охранять воду, дающую жизнь нашим полям и нашим душам.
Старики замолчали и продолжали идти так быстро, что не отставали от всадников.
Солнце взошло над плоскими бабатагскими горами и залило равнину потоками расплавленной стали. Теперь стал виден проложенный вдоль подножья холмов арык, обсаженный молодым тальником. Джалалов подумал о том, какие огромные усилия должен был приложить кишлачный люд, чтобы выкопать канал в каменистом грунте и заставить воду течь на плодородные земли, лежащие где–то далеко внизу на расстоянии многих верст.
— Когда выкопан канал? — спросил Джалалов одного из стариков, бодро шагавшего рядом с его конем по придорожной тропинке.
Но старик не ответил. Он был чем–то озабочен. Прикрывая рукой глаза от низко стоявшего солнца, он тревожно вглядывался в одну точку. Потом быстро сказал:
