Санитарная рубка полностью

И снова Богатырев воевал.

На этот раз — в родном Сибирске.

Бежал. задыхаясь от гари, по центральной площади, затем по проспекту и никак не мог на бегу дослать патрон в патронник — потная рука соскальзывала с затвора. Давил все ощутимей бронежилет, пригибая к земле, тяжелел автомат, болтался, оттянув ремень, подсумок, а ступни ног натруженно горели в туго зашнурованных десантных ботинках.

Тело требовало передышки.

Но остановиться, отдышаться Богатырев не мог, потому что знал — упадет. И тогда, лежачего, его обязательно добьют.

Бежал на последнем пределе, хрипел, как придушенный.

Асфальт, испятнанный оспинами воронок, грохотал и вздрагивал. Нутряные толчки с лязгом рвались наружу. Под ногами змеились аспидно-черные трещины. С плоской крыши Дома быта отрывисто бил миномет. Возле ствола, наискосок вздернутого в небо, быстро, но не суетно двигались люди, одетые в камуфляж. Издали они казались игрушечными. Над стволом ритмично вспыхивало летучее пламя, и мины ложились посередине проспекта.

Он был пустынен, как в комендантский час.

Богатырев понимал: надо во дворы, под защиту стен. А ноги, не слушаясь разума, несли его вдоль проспекта: от Дома книги — к Дому офицеров. «Здесь дом, там дом, а дома-то и нет!» — Это было чувство обреченной уверенности, что дома уже нет, и оно, как ни странно, придавало сил.

Мины ложились чаще, ближе, гарь густела и выстилалась над проспектом рваным, зыбучим пологом.

Оставалось немного — выложиться в последнем рывке, выскочить в мертвую зону, куда не доставали разрывы, и срезать прицельными очередями людей, которые рушили город.

Но Богатырев не успел добежать, не успел выстрелить, а затвор автомата так и не передернул. Из разбитой витрины продуктового магазина щедро, веером, ударил ручной пулемет. Правое плечо ожгло болью — не помог бронежилет! — и боль эта сшибла на землю. Асфальт разъялся, Богатырев ахнулся в пустоту.

В последний момент, уже наяву, цапнул рукой за железную скобу и удержался на второй полке купейного вагона. Дернулся, подтягиваясь вместе с матрасом к перегородке, и тонко, жалобно замычал — в плече огнем полохнула старая рана. Просунул ладонь под тельняшку» долго гладил тугие рубцы шрама, успокаивая боль и приходя в себя после дурного сна. В яви от него остались лишь грохот вагонных колес да едва ощутимый запах дыма. В купе было жарко, сонно, нудно звякала оставленная в стакане чайная ложечка. Богатырев поднял голову и настороженно принюхался. Горький запах дыма усиливался. «Горим, что ли?!» Упруго соскочил с полки и вышел в коридор. Здесь запах густел, становился ощутимей, а на стеклах вагонных окон слабо маячил и отблески зарева. Богатырев приблизился к окну и замер.

По великой Барабинской степи катился весенний пал. Пламя шло понизу, по прошлогодней траве, по высохшим камышам, высоко взметывало вверх черные лохмы дыма. Ветер, налетая с разгона, подхватывал их, подкидывал еще выше и гнал прямо на поезд. Изреженные встречным потоком воздуха лохмы дотягивались до вагонов, доносили до спящих людей грозное дыхание степного пожара.

Богатырев увидел, как огонь налетел на маленькую ложбинку, рассыпался блескучими пучками искр, врезался в березовый колок, вскинулся в небо и сорвал половину ночной темноты, раскинув над землей зыбкий, неверный свет.

В считанные минуты степь стала зловещей. Показалось даже, что возникнет сейчас что-то еще, более громадное и грозное. А поезд не сбавлял хода, рвался вперед, словно желал скорее убежать из зоны пожара, который стремился к железнодорожным путям. Богатырев стоял, не шевелясь, смотрел, не отрываясь, и чувствовал, как тяжело бухает сердце от неясного, но пугающего предчувствия.

Из соседнего купе, широко зевая, выбрался пожилой мужик в майке, постоял рядом, вглядываясь в окно заспанными глазами, почесал под мышкой и громко, протяжно выговорил, словно пропел:

— Го-о-рим, братцы, гори-и-м…

«Не так хотел вернуться, а оно вон как выплясалось», — мимолетно подумал Богатырев, когда оказался на перроне вокзала Сибирск-главный. Не желая толкаться, переждал, чтобы схлынула толпа пассажиров, и вслух, негромко выговорил:

— Никто встречать не вышел, никто не целовал, оркестра и ковровой дорожки также не наблюдалось…