Не уразумев, что Библия писалась все же людьми, причем до того, как в литературу проникла ирония, Виталик легкомысленно пытался разбавить серьезность Книги, задуманной как трагедия, и представлял себе парадоксальные варианты библейских сюжетов. Вот, скажем, старцы подглядывают за Сусанной. Банально! Владей он кистью, написал бы полотно «Сусанна подглядывает за старцами». Увы, святость пресна. Пробирался он по «Божественной комедии»: Рай — скучно, Чистилище — куда ни шло, а вот Ад — жутко интересно. Жутко. И интересно. Вот и Юз Алешковский, сказывают, оказавшись без денег, «Рай» с «Чистилищем» отнес в букинистический, «Ад» оставил.
При этом дантовская разновидность ада (а другой он не знал) вызывала у Виталика недоумение — и протест — явной несправедливостью. Ну как же так, думал он, пристроившись к экскурсии и ловя объяснения гида. Взять хотя бы круг первый. Правда — никаких пыток, умеренный комфорт и какое-никакое озеленение. Однако ж — атмосфера мрака и безысходности. Снизу доносятся вопли истязаемых и зловонные испарения. Кто же населяет сию юдоль безбольной скорби? Да цвет человечества! Мудрецы — Аристотель и Демокрит, Диоген и Анаксагор. Поэты — Гомер и Гораций, Овидий и Орфей. Целители — Гален и Гиппократ. И множество других достойнейших людей, лишь тем и виноватых, что жили до Христа. Что правда, то правда, он, Иисус, оттуда кое-кого выручил. Вывел, кажется, Ноя, Авраама с родственниками. Но эта полумера лишь усугубляет несправедливость по отношению к широким массам добродетельных язычников.
Покинем этот круг. Нас ждет второй, где адский ветер гонит, и корежит, и тяжко мучит душ несчастных рой, стенающих во мраке. Так за что же их бросили сюда? В чем их вина? Они любили. Милостивый Боже! Зов плоти — грех? Возьми их, Сатана, теперь твои Паола и Франческа. Карай их блуд! Но как их страсть сильна, как полны очи трепетного блеска… Каких же сладострастников поместил туда Данте? Семирамиду и Клеопатру, Париса и — Бог весть за что — безупречного рыцаря Тристана. Живи поэт позже, он отправил бы в круг второй Каренину с Вронским, Эмму с Леоном, да и Федора Ивановича Тютчева с Денисьевой не пощадил бы.
Быть может, не терял надежды Виталик, спустившись ниже, в круг третий, отыщем мы справедливость? Куда! Кто там гниет под вечным дождем, тяжким градом, оскальзыватся на жидкой пелене гноя? Насильники и убийцы? Грабители и растлители малолетних? А вот и нет. Там, в ледяной грязи, ворочаются… любители хорошо поесть. Достойнейшие мужи могли оказаться среди них: Гаргантюа и Портос, Ламме Гудзак и Афанасий Иванович Товстогуб, Петр Петрович Петух и даже Женя Цодоков, брат Алика Умного и внук мадам Цодоковой, о которых уже вреде бы шла речь выше… О, Виталик знал множество людей, весьма достойных, которые после славной лыжной прогулки, расслабленно сидя на подмосковном перроне в ожидании электрички, извлекают из рюкзака термос с кофе и промасленный пакет, набитый крупными, ладными бутербродами с ветчиной. И
Дальше, дальше бредет Виталик за Данте и Вергилием. Круг четвертый. Скряги и расточители сшибаются стенка на стенку. Ему почему-то жаль и тех и других. Жизнь скупца и так безрадостна: отказываешь себе во всем, куска недоедаешь — и, здрасьте, получай в морду. А те, что с широтою и блеском раздают свое добро, вообще ему симпатичны (тем более что сам-то Виталик особой щедростью не страдал, скорее был прижимист). И вот их-то — на тебе — в четвертый круг на вечное поселение, со скрягами драться.
В круге пятом, где вязнут в болоте гневные, Виталик наконец усмотрел проблеск справедливого воздаяния. И впрямь удачная мысль: согнать всех хамов в одно место, где каждый может хорошо постоять за себя. Рви друг друга в клочья ко всеобщему удовольствию. Но дальше — зрелище, ранящее сердце. В огненных могилах шестого круга пылают еретики и атеисты. Среди них Эпикур. А скольким предстоит туда попасть!
