Ответ пришел не сразу — но пришел и тем самым обозначил оживление традиции юных дней.
Дорогой друг!
Спасибо за письмо, трудное и с болью писанное. Я даже не сразу собрался ответить. Хотя оно мне понятно. Ставит оно не один вопрос, а несколько. И все уровня философского (с нравственным обострением). О страдающих детях. Начну с трудного парадокса. Физик, философ и экстрасенс Чусов пишет в своей книге, что лечить безнадежных детей — противоречить природе. Она выбраковывает самых слабых ради центрального ствола жизни, а мы размываем генетику, ставя под угрозу и сам ствол. Тут простого ответа нет. Что, если однажды цена милосердия может сравниться с ценою всей жизни или даже превзойти… Вопрос Джакометти пора формулировать по-новому, острее и страшнее: имеют ли люди право принести в жертву ребенка (с его слезинкой), чтобы спасти жизнь как таковую или же Вселенную в целом, когда и если таким ребром дело встанет? Это вопрос на целый роман (в стиле новой фантастики или в том жанре, который назван был «фантастический реализм Достоевского»). Твое письмо, по сути, и есть зачин этого романа. Добавлю еще мотив. Допустим, отбраковали ребенка-паралитика, полностью прикованного к креслу. И выяснилось, что из жизни вычеркнули гениального физика Хокинга. Нужно ли говорить, что человек не физическим видом ценен. Хотя один писатель выступал за целостный подход — дескать, и тело, и одежда, и мысли… Хорошо бы, конечно. А то как жить девочке, в три года потерявшей ножку? (И сама собою зазвучала тихая мелодия из Вертинского.) Газету, тобой упомянутую, я, видимо, читаю редко, зато по «Эху» ежедневно слышу похожие объявления. Расстраиваюсь, задумываюсь. Денег, правда, не переводил, хотя порывы такие ощущал.
Что касается церкви как бюрократической машины с ее молельными домами, спецодеждой и утварью, тут неизбежно много ханжества или же наивного обрядоверия. Творец, Автор разумного замысла, кривится и печалится, не сомневаюсь. Но Он не отходит от главного своего принципа — дал свободу выбора и отнимать ее не собирается.
И последнее в этом коротком письме соображение. На философском языке речь идет о противоречии между теодицеей и ужасом жизни. Можно ли, хваля Господа, смириться с запредельной жестокостью, Им, видимо, наблюдаемой, со страданиями — близких и дальних? Как вообще устроен этот механизм? Почему через боль? Мой друг Илья Клейнер в своем последнем романе говорит: «Господь не судит, Он плачет вместе с нами».
