— Мы тогда израсходовали патроны попусту, а после покаялись. Видишь, кепка пробита дробью. Я Валерке совсем сделал решето, так что он ее бросил.
— Говорите спасибо Малашкину.
— Мы бы сами вышли.
Разве признаешься, что пришлось натерпеться всяких страхов? Вот бы сейчас ружье-то! Он бы показал Ленке, как бьет дедова централка. Чем стоять пеньком, хоть камни побросать: набрал Санька полную кепку и давай запускать их с кручи — далеко летят. А Ленка и не смотрит, собирает в брусничнике розовато-фиолетовые цветы — девичье занятие.
— Думаешь, как эти цветы называются? Вереск. Они долго живут даже без воды.
По сухим местам полно растет жилистых вересковых кустиков, идешь — хрустят под ногами, как сухие макароны. На цветы Санька почему-то и внимания не обращал: мелконькие, невзрачные, даже собранные в букетик, застенчивы, но именно этой ненавязчивостью они и трогательны, как прощальный привет уходящего лета.
— Поехали домой.
— Поехали, — согласился Санька, хотя ему еще хотелось побыть в лесу.
Мотоцикл не подвел, быстро прочихался и затарахтел. Снова покатили машинной колеей, оставляя на просеке синий дымок. Вспомнилось Саньке, как придавила его обида, когда Ленка с Валеркой уезжали на велосипедах от больницы. Напрасно. Ведь беда могла случиться с любым из них.
Около деревни, на автобусной остановке, встретились с учительницей русского языка. Сквозь землю бы провалиться! Если бы ехал один, а тут — Ленка, да еще с букетиком вереска. Санька почувствовал, как кровь прихлынула к лицу.
— Здравствуйте, Виктория Борисовна!
— Здравствуйте! Постой, Губанов.
Ленка спрыгнула с мотоцикла, пошла тропкой к дому — ей и дела мало.
— Я говорила твоему отцу, в среду буду экзаменовать тебя. Готов? — спросила учительница, загадочно улыбаясь.
— Пока в больнице лежал, весь учебник повторил. Опять изложение будет?
— На этот раз — сочинение, например, как ты провел каникулы.
— Я сочинение лучше люблю, — признался Санька.
— Вот и хорошо! В среду к десяти приходи в школу.
Крутнул Санька ручку газа, чтобы остудить лицо, чтобы на радостях ворваться в деревню, как если бы уже пересдал русский. Почему-то уже сейчас он понял, что Виктория Борисовна не оставит его на второй год в шестом классе, не зря и тему сочинения подсказала. Ему есть о чем написать как искали осыпь на Волчихе, как ездили в город, о лесном пожаре, рыбалке, строительстве дороги. Это не про степь, все свое, знакомое, ничего не надо выдумывать.
Бригадирка тетя Оля Карпова обошла деревню, напомнила, чтобы выходили строить будку на автобусной остановке. Плохо без нее, потому что, когда ждешь автобус, негде посидеть, укрыться от солнца или дождя, а зимой будет того хуже торчать на открытом ветру.
Вскоре под окнами у Губановых собрались мужики, все с топорами, как в тот раз, во время пожара. Только никто не суетился, степенно посидели на завалинке, покурили для порядка, как перед началом большой и важной работы.
Вместе с бригадиркой подошли тетя Катя Никитина, тетя Люба Киселева, Марья Сударушкина — словом, вся деревня была в сборе: редко такое случается. Санька тоже не усидел дома.
— Что прикажете, товарищ начальник? — с шутливой готовностью спросил бригадирку Малашкин.
— Без приказу знаете, что будку надо поставить. Директор разрешил взять доски от летней телячьей кухни.
— Жаль, Евдокимова нет — доски-то дернуть бы на тракторе.
— Он в Ермакове клевер семенной убирает.
— Да на руках перетаскаем, только пусть кто-нибудь из мужиков доски отколачивает. Дружно — не грузно.
— Ломать — не строить, пожалуй, я в плотники не гожусь, — с улыбкой согласился Андрей Александрович, Валеркин отец.
— Эх, постукаем, побрякаем! — Володька Чебаков задорно потряс топором. — Все — на субботник!
— И верно, как будто субботник! Поди-ка, с того время, как был колхоз, не работали всем-то миром? — заметила Марья Сударушкина.
— Хватит митинговать, пошли, мужики.
Отец Санькин взял ящик с инструментом, повел Малашкина с Володькой Чебаковым на загумна к шоссейке. Остальные двинулись в другой конец деревни, где был огорожен загон для телят. Больше их в Заболотье держать не будут, и кухня-времянка, сшитая из тесу, не потребуется.
Лиха беда — начало. Андрей Александрович отдирал топором тес, Санька и Валерка таскали его через деревню вместе со взрослыми: вереница людей с ношами — как муравьи.
Главное — поставить каркас будки из брусьев, останется только обшить его со сторон да покрыть. Отец сам приколачивает перекладины и доски, опиленные по размеру, ловко это у него выходит: три раза стукнет по гвоздю — готово. Прикинет что-нибудь карандашом, снова сунет его под кепку. Малашкин на много старше отца, а все советуется с ним, как подручный.
Санька готов работать без устали, впервые он видит свою деревню такой дружной; никто ни на кого не сердится, наоборот, люди перекидываются веселыми словами, смеются, будто заняты подготовкой к празднику.
Тетя Люба Киселева бросила доски, отдуваясь, присела на бугорок.
— Укатали сивку крутые горки, — сказала в шутку.
