Живу на окраине Сестрорецка. До леса рукой подать. Выбегал чаще всего, когда солнце садилось. Если был сильный мороз, дышал в перчатку. Возвращался уже в сумерках. Красота неописуемая – снежные поляны, запорошенные ели залиты призрачным лунным светом. Гулкая тишина, разбавляемая лишь далекими городскими звуками. Уверяю, это намного лучше, чем мельтешить ногами по беговой дорожке где-нибудь в фитнес-клубе.
А вот на лыжах ходил по льду Финского залива. Почему-то всегда либо в снегопад, либо в густой туман. Спускался на лед, шел немного, а когда оглядывался, видел сквозь белесую мглу размытое пятно парка «Дубки». Оно пропадало быстро. Возвращаться можно было лишь по своим следам. Иначе ушлепаешь в сторону Финляндии или Кронштадта. Да уж, без очередной порции адреналина нам никак.
О событиях этого года трехмесячной давности вспомнить нечего. Всего лишь неделя в больнице. Был сосед по палате, упавший духом, с остановившимся взглядом в потолок. Перед моей выпиской прибыла бригада гастарбайтеров из Эстонии. Они привезли товарища, выпавшего из окна второго этажа, во время монтажа стеклопакетов. Я их встретил в коридоре, когда гулял там на костылях. С русским языком у них было плохо, но разобрать можно было. Я, как опытный «падальщик», давал им какие-то советы.
Уверен, что хромота пройдет, и я, в конце концов, снова побегу. Правда, в эту зиму, если снега будет, как в две предыдущие, со свободным временем будут проблемы.
Сколько собираюсь оставаться в этой профессии? Вопрос злободневный. Ведь, если что, соломки подстелить не удастся. Своему первому работодателю обещал, что проработаю на высоте до шестидесяти лет, хотя он, наверняка, об этом не помнит. Но это и не важно.
Как-то пошел купаться на Разлив. Конец лета, холодно. На пляже почти никого, зябко. Надо разворачиваться. Увидел двух дам, грациозно плывущих. Превозмог себя, зашел в воду. Так и здесь. Есть высотники старше меня. Почему они могут, а я нет?
Так что, со здоровьем у меня сейчас почти все в порядке. И, думаю, с юмором тоже. Особенно черным.
Жара. Сегодня я испытал два противоречивых, казалось бы, взаимоисключающих ощущения. Ближе к обеду «замерз», а к концу дня перегрелся, получив солнечный удар. В одном американском фильме из уст героев – строителей небоскребов – прозвучал термин «замерзнуть». Это значит, что монтажника-высотника сковывает страх перед высотой, и он прекращает работу. Вот и я, привязав на высоте двадцати шести метров веревку к опоре на крыше, а себя – к веревке, некоторое время не мог решиться спуститься, чтобы демонтировать старые вентиляционные трубы. Это происходит, когда давно не было практики нахождения на большой высоте. Кроме того, наверное, сыграла роль невезучесть во взаимоотношениях с земным притяжением. Однако постепенно организм адаптируется к новым, точнее, слегка забытым условиям, и все приходит в норму.
Человеческий организм, мне кажется, не может долгое время испытывать страх. Так же, как и любое другое эмоциональное напряжение. Будь иначе, люди не побывали бы не только в космосе, но и не отошли бы далеко от пещер.
К концу дня жара не спала. Саня сказал, что работать надоело. Я попытался его подбодрить и пошел перевешивать веревку, чтобы продолжить работу. Но в конце спуска почувствовал сильное недомогание. Надо было идти на крышу, чтобы вытащить наверх веревку, как положено в конце дня, но вместо этого, найдя тенистое место, не менее получаса сидел с закрытыми глазами, чувствуя, как меня посещают короткие сновидения. После небольшого отдыха, кажется, полегчало.
Середина лета. Зной иногда отступает, сменяясь периодом кратковременных гроз и ливней. Но вскоре показания термометра снова ползут к тридцатке. Начальство нашло нам новый объект, по сравнению с которым нахождение на крыше или стене может показаться раем. Мы его назвали «душегубка».
Что мне нравится в нашей работе, так это разнообразие. Чердак с единственным окошком, где мы должны ремонтировать деревянное перекрытие, совершенно не имеет доступа воздуха. Прежде чем приступить к плотницким работам, надо вытащить несколько кубометров шлака. В разгоряченном спертом воздухе стоит угольная пыль. По лицу струится грязный пот. Наверное, в таких же условиях работал в пятидесятые и шестидесятые годы прошлого века на шахтах Донбасса мой отец.
Силикоз – так называется профессиональная болезнь шахтеров. Помню, не все мужики из нашего двора доживали до пенсии, хотя и наступала она достаточно рано. Почти все мои родственники, друзья и одноклассники, кто раньше, кто позже, работали в шахте. Возможно, там и родители познакомились. Женщин, ведь, не сразу вывели на поверхность. Человека, встреченного на улице нашего городка, побывавшего недавно в забое, можно было узнать по глазам, которые как будто подведены тушью. Угольная пыль за один раз не отмывалась ни в душе, ни в бане. Зря я об этом говорю в прошедшем времени. Ничего не изменилось. Только в живых не все остались.
