Вера пошла к вешалке, где висело ее пальто, и оттуда проговорила, обращаясь как бы сразу ко всем, кто сидел в трактире:
– А Чаадаев сказал: недостаточно, чтобы был прав ум, надо, чтобы и сердце было право!..
Маша потянулась за подругой, обе закутались и скоро исчезли за дверью. В трактире стало тихо и тягостно. Фроленко поднялся и тоже пошел к выходу.
– Ах ты, мать моя! – бормотал Курнеев, спеша в градоначальство, чтобы доложить обо всем увиденном и услышанном. – Ах вы, святители-угодники! Я же ясно видел эти бесовские колпаки. Свят, свят!..
Он не знал, что они зовутся фригийскими, но, служа давно по полицейскому ведомству, не раз видел эти колпаки на картинках, отобранных при обысках у революционно настроенных разночинцев.
– Ну что? – встретил его Трепов, выходя из спальни в красочном турецком халате, что показалось Курнееву совсем не патриотичным, поскольку уже почти год шла война с турками. – Выкладывай все, что видел, братец, – продолжал Трепов, усаживаясь на диван, обитый турецкой материей. – Я слушаю, говори! Только глаза на меня не лупи так страшно, они у тебя сейчас как у сумасшедшего!..
Придется кончить главу вот такой сценкой.
Сидит на диване Трепов, покуривает, а Курнеев стоит перед градоначальником навытяжку и ни на минуту не закрывает рта – все рассказывает и рассказывает. Трепов долго не перебивал, слушал, потом сказал со вздохом:
– Ясно. На Сахалин надо бы их, смутьянов, да военными кораблями блокировать. Составил бы кто такой проект да подал бы царю-государю, удостоился бы великой милости, я думаю. Ты понял, майор? На Сахалин всех сослать! И блокировать флотом не менее как из десяти пушечных кораблей. Вот как, братец!
Вероятно, он шутил. Градоначальник отчего-то пребывал сейчас в недурном настроении. Курнеев, то ли по простоте, то ли нарочно прикидываясь простаком, сказал, морща лоб:
– Так можно велеть такую записку составить.
– Кому?
– Канцелярии нашей.
– Эх, братец, братец, – усмехнулся градоначальник. – На кладбище сколько было народу?
– Да тыщи почти две-три.
– Ладно, – махнул рукой Трепов. – Слава богу, что все мирно обошлось. Могло быть хуже, братец. А у тебя лицо такое, будто саму революцию видел.
– Ей-же-богу видел, ваше превосходительство! – вырвалось у майора. – Истинный бог!
– Кого? Что? – уставился на майора Трепов.
Майор сбивчиво рассказал про колпаки.
– Тьфу! – сплюнул в сердцах градоначальник. – Поди выспись! Все, в общем, мирно было, знаю, так и доложу государю. Сейчас мне к нему ехать, так поди скажи, чтоб закладывали. И смотри! – Генерал пригрозил Курнееву здоровенным кулаком. – Я тебе дам «видел»! Боголюбову тому всыпал двадцать пять розог, а тебе сто дам! Ступай, ступай!
Курнеев ушел от генерала весь в жаркой испарине.
Время пришло рассказать, что же произошло с Боголюбовым? Кто он был? Почему так задела общество его злосчастная судьба?
Сохранились довольно правдивые описания событий, приведших к трагедии.
И прежде всего сошлемся на свидетельство человека, сыгравшего большую роль в нашей были. Человек этот – Анатолий Федорович Кони, личность незаурядная.
Мы не станем здесь вдаваться в детали, характеризующие эту личность. Многое станет само собою ясно из его же записей. Отметим лишь, что события, с которых он начинает свой рассказ, происходили еще за год до похорон Некрасова, а именно в декабре 1876 года. И еще одно следует мимоходом упомянуть: в ту пору Анатолий Федорович занимал видную должность в петербургском чиновном мире. Он исполнял обязанности вице-директора одного из департаментов министерства юстиции, а министром был граф фон Пален.
В записях Кони говорится:
«Шестого декабря 1876 года, прилегши отдохнуть перед обедом у себя в кабинете, в доме министерства юстиции, на Малой Садовой, я был вскоре разбужен горько-удушливым запахом дыма и величайшей суматохой, поднявшейся по всему огромному генерал-губернаторскому дому. Оказалось, что в канцелярии от неизвестной причины (день был воскресный) загорелись шкафы, и пламя проникло в верхний этаж…»
Примчали пожарные и быстро сбили огонь. Но этим тревоги дня не кончились.
По случаю дня «зимнего Николы» в Казанском соборе, раскинувшемся двумя полукружиями колонн в глубине Невского проспекта, шло молебствие. Человек широкообразованный и далеко не набожный, Анатолий Федорович, однако, собирался быть на этом молебствии, да увлекся новой очередной книжкой «Отечественных записок» и остался дома.
