У Анатолия Федоровича нет сомнений, что ответы обвиняемой подсказаны защитником, его хватка.
«Недурно, недурно», – подумал Анатолий Федорович и поймал себя на том, что ему тоже по душе то впечатление, которое произвела Засулич.
Полагалось переглянуться с обоими членами суда, нет ли у них возражений против перехода к допросу свидетелей. Оба старика ответили согласием. Не заявили протестов Кессель и Александров. И, поглядев в лежащий на столе список, Кони велит судебному приставу вызвать из свидетельской комнаты майора Курнеева.
Начиналось то, что могло показаться бессмысленным переливанием из пустого в порожнее. Никто ведь не собирался отрицать, что был выстрел. И сама подсудимая уже призналась здесь в этом. Но судебное следствие есть следствие. Свидетели обвинения, по судебной процедуре, допрашиваются первыми.
Впрочем, Кони предчувствовал, что и допрос этих свидетелей может обернуться всякими неожиданностями, и был настороже.
«Сударь мой, – говорил он себе, внутренне усмехаясь. – Сиди уж на двух стульях, как сидел, и не давай ни той, ни другой стороне преимущества».
Ба! Курнеев уже стоит перед судьями. Жарко горят пуговицы его полицейского мундира. Уже на первой минуте допроса он принимается вытирать лоб и шею носовым платком.
Усердно тараща на Кони глаза, майор отвечал на вопросы так косноязычно и скучно, что в зале стали зевать.
Курнеев морщится, делает жалобное лицо. Ах ты, мать моя, что ж тут рассказывать? Вот эта самая злодейка взяла и пальнула. Не пряталась, не пыталась бежать, сама все и признала. Засудить ее, и конец. Тем более, она и на Волковом кладбище на похоронах Некрасова себя ужас как крамольно показала! С угрозой читала стихи, с угрозой! Лично ему, майору, и против власти. Да еще и других в это втянула. За одно такое ей бы каторгу дать!
Наверное, не было в зале другого человека, который бы так прямолинейно и просто понимал происходящее, как Курнеев, и в то же время ничего не понимал.
Рассказывая, Курнеев крякал, вздыхал, прикладывал руку к сердцу, теребил, как школьник, пуговицы своего мундира.
Вступает в допрос Кессель. Первые его слова, глуховатый голос заставляют Кони подумать: «Слабоват дядя, куда ему против Александрова!»
