Пожалуй, и ответ майора стоил целой речи. В лице Курнеева как-то особенно ощутимо представал один из тех, на ком держится власть, которая правит Россией и насаждает в ней свои порядки. Порку Боголюбова такой служака считает настолько соответствующей этим порядкам, что ему смешно и дико даже: как можно судить за это Трепова?
И он это все выразил в своем ответе.
Стало ясно, что никто и не думал и не собирался наказывать Трепова за его дикий поступок. Уж если за эти девять месяцев власти и майору ничего не сделали, то тем более не станут трогать Трепова.
Александрову больше ничего и не требовалось. Он поблагодарил судью, с едкой усмешкой взглянул на обвинителя и сел.
«Не фигурально, а в буквальном смысле один общий вздох облегчения разом вырвался у всех из груди, – рассказывает тот же очевидец. – Все выпрямились и стали прежнего роста, пресс отвинчен, и потолок поднят на прежнюю высоту… Это был, по-моему, самый решительный момент процесса».
Что она может? Сердце у Веры страшно забилось, и сейчас она, Вера, ничего не может. Схватило ее около горла и не дает даже дышать. Стоя на виду всего зала, она в изнеможении закрыла на минуту глаза, и вдруг что-то изнутри сильно толкнуло ее, и пришли на ум те слова: «Тяжело подымать руку».
Она сама не услышала, как заговорила, то очень тихо, то чуть повышая голос.
Вот что сказала Вера.
Казалось, кто-то колдовской силой заворожил зал – ни шороха, ни кашля, ни движения. И в тишине до людей долетали не только слова подсудимой, но и порой то легкое, то затрудненное дыхание ее.
