Вот только сердце у меня обрывается при мысли о наказании за некромантию: тюремное заключение и конфискация дара. Моя магия – это моя жизнь, по важности она уступает только моей дочери. И для Харпер это тоже стало бы ударом. Она достаточно взрослая, чтобы вести самостоятельную жизнь и не попасть в детский дом, но она останется одна – и будет опозорена тем, что ее мать оказалась виновной в преступлении против самой природы жизни.
Я сделаю это, если это окажется единственным способом спасти Харпер. Но пока у меня есть и другие варианты.
Единственный способ, который не сделает все только хуже, связан с Эбигейл. Вчера мне показалось, что она наконец приняла то, что Дэн умер, и готова отказаться от своих обвинений. Она должна это сделать. Смогу ли я позвать ее сюда, чтобы она поговорила с этой журналисткой?
Харпер снова дергает дверь.
– Мам, алло! Ты что, решила запереть меня в доме на весь день?
Я бы так и сделала, если бы могла. Я бы не выпустила ее, не спускала бы с нее глаз, пока все не уладится. Но это невозможно.
Если мы будем вести нашу обычную жизнь, это покажет всем, что нам нечего скрывать. А если камеры покажут, какая Харпер юная, что она просто подросток…
– Все будут смотреть, – предупреждаю я ее. – Этот телеканал – только начало. Могут приехать фоторепортеры. Они делают сотни снимков, а потом используют всего один, на котором ты окажешься злой, опасной или ухмыляющейся. Не позволь им получить такой снимок. Не разговаривай с ними. Понятно? И если ты в какой-то момент почувствуешь опасность, беги домой – или найди какое-нибудь безопасное место и звони мне, да?
Харпер кивает. Я треплю ее за подбородок. Я такого уже много лет не делала.
– Вот и умница. Я пойду к Эбигейл, нужно покончить с этим. Она может сделать так, чтобы все это прекратилось, может заставить Джейка опомниться. Весь этот ужас, что навис над тобой, исчезнет, моя хорошая.
Я пытаюсь показать дочери свою любовь и заботу, смотрю ей в глаза. Но, как всегда бывает с Харпер, я не уверена, что могу увидеть больше, чем она сама покажет.
– И ты расскажешь ей то, о чем я тебе говорила? – спрашивает она. – Что со мной сделал Дэн. После всей этой болтовни насчет «безупречного Дэниела», пусть узнает, каким на самом деле был ее сын.
Мне становится тошно.
– Сейчас это неразумно, – говорю я. – Это ее расстроит. Нам нужно ее содействие – по крайней мере, пока все не закончится.
– Значит, я была жертвой, но мы будем молчать и умолять Эбигейл, чтобы она – «пожалуйста-пожалуйста» – сказала добрым копам, что я этого не делала? Ты об этом говоришь?
– Милая, прошу: ну ты же понимаешь почему!
Харпер кривится.
– И я что – должна быть благодарна, если меня перестанут обвинять в том, чего я не делала? Так благодарна, что буду просто молчать?
Что я могу сказать? Что нельзя воздать по заслугам парню, который умер? Что Эбигейл достаточно страдает из-за того, что лишилась сына, а если его назовут насильником, это ее убьет?
– Сейчас, – говорю я, – на первом месте твоя безопасность. Эбигейл на пределе. На грани срыва. Непредсказуема. Если она решит, что ты обвиняешь Дэна, то возненавидит тебя еще больше.
– Сейчас она обвиняет меня, а ты не можешь ее ненавидеть?
Ее обвинение – как пощечина.
Я готова сражаться за Харпер. Я буду это делать, если понадобится. Я сделаю все, лишь бы ее спасти.
Однако у нее нет дара, и она не понимает, что ведьма не имеет права бить первой. Она почти не имеет права даже отвечать на удар. Бабушка твердила мне, что терпимость по отношению к нам – лишь шаткий мостик над глубокой пропастью страха и подозрительности. Нам надо следить за каждым своим шагом, чтобы не наступить на подгнившую дощечку. Я буду действовать по-своему.
– Дело не… – начинаю я, но Харпер уже дергает дверь.
Я не хочу радовать телевизионщиков сценой, в которой я волоку ее назад или кричу ей вслед. Так что я просто оцепенело смотрю, как она сбегает по ступенькам.
На той стороне улицы оператор спешит взять свою камеру, но не успевает: взмахнув конским хвостом, Харпер сворачивает за угол и исчезает.
– Так будет правильно, – говорит Бриджит.
Она шарит по шкафчикам – настолько грязным и захламленным, что мне непонятно, как там вообще можно что-то найти. У нее полно ярких коробок хлопьев с жутким количеством сахара. Она хватает сразу несколько и сваливает в центре стола.
Я всю прошлую ночь провела здесь. После той ужасной сцены с Сарой мне невыносимо было оставаться одной, так что я позволила Бриджит схватить меня в охапку и увезти к себе домой. Я думала, мне там будет легче, но пребывание в доме, где все кричит о том, что тут живет настоящая семья, только разбередило рану от моей потери.
Дверца холодильника покрыта бумажками и записками с эмблемой нашей средней школы. На одном из карнизов пристроен вымпел «Спартанцев». Подоконник заставлен фотографиями, и почему-то мой взгляд безошибочно находит ту, на которой сняты мы вчетвером – ведьма со своей стаей, как мы, бывало, шутили – с нашими детьми на берегу. Я отвожу взгляд.
– Иззи? Из! Завтрак! – орет Бриджит в сторону лестницы.
