– В Токио он ехал в вагоне третьего класса.
– Не ворчал, что грязно?
– Как будто не ворчал.
– Имей в виду, что сенсей философ.
– Он преподает философию?
– Нет, английский язык. Но он от природы философ, вот что интересно.
– И труды имеет?
– Нет. Изредка пишет статьи, но ничьего внимания они не привлекают. Это нехорошо. А что поделаешь – люди о нем ничего не знают. Вот обозвал меня бумажным фонарем, а сам он светило, которое не светит.
– Ему, наверно, надо бы повращаться в обществе.
– Надо бы повращаться в обществе, говоришь? Что ты! Ведь сенсей о себе ни капли не заботится. Если б не я, он и о еде забыл бы. Вот он какой!
Сансиро рассмеялся с таким видом, словно хотел сказать: «Так уж прямо и забыл бы!»
– Точно тебе говорю. Даже жаль его, такой он беспомощный. Уж я велел служанке всячески угождать сенсею… Впрочем, все это мелочи. А вот сделать его профессором университета я попробую. Ради этого готов разбиться в лепешку!
Сансиро был несколько озадачен таким заявлением. Однако Ёдзиро, нимало не смущаясь, продолжал в том же духе с самым серьезным видом и под конец попросил:
– Когда будем переезжать, непременно приходи помочь.
Ушел Ёдзиро около десяти. Сансиро вдруг почувствовал, что озяб. Только сейчас он заметил, что еще не закрыты ставни окна, у которого стоял стол. Сансиро раздвинул седзи. Луна озаряла своим бледным светом ветви кипариса, неизменно вызывавшего у Сансиро неприятное чувство. От этого темный силуэт дерева казался подернутым легкой серебристой дымкой. «Удивительно, что даже кипарис выглядит по-осеннему», – подумал Сансиро. Он закрыл ставни и сразу же лег спать.
Сансиро был натурой увлекающейся, скорее склонной к созерцанию, нежели к усидчивому и повседневному труду. Читал он сравнительно мало. Зато увидев нечто, поразившее его воображение, мог предаваться все новым и новым мечтам и в этом находил удовольствие. Вот в чем, думал он, и состоит истинный смысл жизни. Сегодня он тоже охотно пустился бы в воспоминания, скажем, о том, как на лекции, которую он слушал в аудитории, погруженной в таинственный полумрак, вдруг зажегся свет. Однако его ждало письмо матери.
Мать писала, что Синдзо принес в подарок меду и теперь каждый вечер она смешивает его с картофельной водкой и выпивает чашечку. Синдзо – их арендатор, каждую зиму он приносит двадцать мешков риса в качестве арендной платы. Человек исключительно честный, но до того вспыльчивый, что порой даже бьет жену палкой… Сансиро вспомнил, как Синдзо стал разводить пчел. Это было давно, лет пять назад. Однажды, заметив на дубе, росшем на заднем дворике, две-три сотни пчел, он, не мешкая, взял большую воронку, налил в нее саке и обрызгал их, после чего собрал и положил в ящик. В ящике проделал отверстия и поставил его на камень на солнечной стороне. Пчел становилось все больше, и пришлось поставить второй улей. Потом третий. Так в конце концов у него оказалось шесть или семь ульев. Один из ульев Синдзо раз в год снимает с камня, чтобы вынуть мед для пчел. Каждое лето, когда Сансиро приезжал на каникулы, Синдзо обещал принести меду, но обещания своего ни разу не выполнил. Что же в этом году с ним случилось? Память, что ли, стала у него лучше?..
Синдзо сообщил, писала мать дальше, что Хэйтаро поставил надгробие на могиле отца, и просил ее прийти посмотреть. Она пошла и в самом центре сада, на расчищенной от деревьев и травы площадке, увидела гранитное надгробие. Хэйтаро им очень гордится. Целых несколько дней понадобилось, чтобы вырубить этот кусок гранита из скалы, да еще потом каменотесу пришлось заплатить за работу. Десять иен взял. Простые крестьяне не разбираются в таких вещах, а вот ваш сын – молодой барин, он, мол, в университете учится и наверняка понимает, какой хороший камень, а какой плохой. Так что спросите его об этом, когда будете писать, и еще пусть напишет, сколько может стоить такой памятник… Сансиро засмеялся. Это почище каменных ворот в Сэндаги.
Пришли фотографию в университетской форме, писала мать. «Надо будет как-нибудь сняться», – подумал Сансиро. Дальше, как он и предполагал, шли строки об О-Мицу-сан… Недавно приходила матушка О-Мицу-сан. Скоро Сансиро-сан окончит университет, сказала она и спросила, не возьмешь ли ты в жены ее дочь. О-Мицу-сан и собой хороша, и добра, и с достатком. Дом есть, участок большой, так что это обеим семьям пойдет на пользу, тем более что они издавна в добрых отношениях… Затем следовала приписка: «О-Мицу-сан будет рада… К токийским девушкам у меня что-то душа не лежит. Кто знает, какой у них нрав».
Сансиро сунул письмо в конверт, положил у изголовья и закрыл глаза. На потолочных балках заскреблись мыши, но вскоре опять все стихло.
