В глазах Тиммонса блеснула ненависть.
— Не дергайся, Кастильо. Ты зря думаешь, что все это может пройти для тебя бесследно. На этот раз я ведь могу и не проявить понимания, поэтому подумай о себе. Ты ведь не хочешь, чтобы тебе предъявили обвинение в нападении на должностное лицо, находящееся при исполнении служебных обязанностей. Думаю, что сейчас это не в твоих интересах. Мало того, что тюрьма угрожает твоей жене, ты и сам можешь очень легко угодить за решетку. Или вы решили вдвоем проверить эффективность работы наших пенитенциарных заведений, а проще говоря тюрем? Не думаю, чтобы тебе там понравилось. Ты знаешь, как уголовники относятся к попавшим за решетку полицейским? О, я могу тебе рассказать много интересного на этот счет, но, думаю, ты и сам все прекрасно понимаешь. Так что, приятель, держи себя в руках.
Возбужденно дыша, Круз произнес:
— Интересно все‑таки, Кейт, что ты за человек? Смотрю я на тебя и никак не могу понять, есть у тебя за душой что‑нибудь или нет. Мы, вроде бы, вместе воспитывались, росли рядом, но я так и не смог проникнуть за твою оболочку. Ты прячешься от людей за таким толстым слоем вранья и злобы, что мне даже трудно понять, как ты живешь. И что интересно, ты имеешь какую‑то непонятную привычку появляться там, где страдания и боль. Стоит кому‑то оказаться в трудном положении, ты тут как тут. Это просто поразительно.
Он на мгновение умолк, а затем, смерив окружного прокурора весьма выразительным взглядом, тихо продолжил:
— Хотя, что же это я? Тут и гадать не о чем, ведь вам, стервятникам, так и положено. Ведь ты из их породы, а, Кейт. Они всегда вертятся рядом, клюют кровавые останки на месте убийства, дерутся друг с другом за самый жирный кусок. Похоже на этот раз я не ошибаюсь. Мне только очень жаль, что я слишком поздно это понял. Но ничего, лучше поздно, чем никогда.
Тиммонс выслушал эту гневную речь, не снимая с лица натянутой улыбки. А последние слова Круза вызвали у него нервный смех.
— Да мне совершенно не доставляют удовольствия чужие страдания, — хохоча сказал он.
Это выглядело так противоестественно, что Круз даже отшатнулся. За свою жизнь ему доводилось видеть всякое, но с таким он встречался впервые.
— Ты заслужил то, что на тебя сейчас обрушилось, — продолжал смеяться окружной прокурор. — Ты пренебрег этой женщиной, ты сам подтолкнул ее к этой черте и она нашла утешение в наркотиках. — Тон его внезапно стал холодным и жестким. — К сожалению, как бы мне этого не хотелось, я не смогу обвинить тебя в том, что ты толкнул свою жену к наркотикам.
Они обменялись уничтожающими взглядами и, спустя несколько секунд, Круз резко развернулся и зашагал по коридору. Окружной прокурор проводил его победоносной улыбкой.
Когда Кастильо исчез за углом, Тиммонс усмехнулся: «Ну вот и все, Кастильо, тебе не чем крыть. Еще немного И я окончательно разложу тебя на лопатки», — мстительно подумал он. — «Ты будешь помнить, кто такой Кейт Тиммонс всю свою оставшуюся жизнь».
Когда Иден вернулась домой, еще никого не было. Она поднялась на второй этаж и вошла в свою комнату. Не находя себе места, Иден ходила из угла в угол до тех пор пока, наконец, ей не пришла в голову спасительная мысль: «Да, наверно, мне нужно сделать так. Ничего другого не остается…»
Она открыла ящик письменного стола и достала оттуда листок бумаги и ручку. Придвинув к себе листок, она стала что‑то писать, медленно и аккуратно выводя буквы.
Спустя несколько минут на глаза ее навернулись слезы и она отложила ручку в сторону. Стук в дверь отвлек ее от мрачных раздумий.
— Иден, дорогая, ты у себя? — услышала она голос матери.
— Да, мама, входи.
София осторожно открыла дверь и шагнула через порог.
— Я увидела с улицы, как в твоей комнате зажегся свет. Я подумала, что ты, наконец, вернулась.
София подошла к дочери и беспокойно взглянула ей в глаза:
— Что случилось? Ты плакала?
Иден торопливо вытерла слезы, а потом расстроенно махнула рукой:
— В общем это уже не важно.
София участливо наклонилась над ней и погладила по волосам:
— Но мы, твои родители, очень беспокоимся о тебе. В последнее время тебе немало пришлось пережить и нас очень волнует, что будет дальше.
Иден с благодарностью посмотрела на мать:
— Я знаю, мне очень жаль, что в моей жизни никак не может наступить спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Я постоянно нахожусь на грани нервного срыва. Эти резкие перепады не дают мне жить. Наверно я устала.
София увидела, лежавший на столе перед Иден листок бумаги:
— Что это?
Иден, словно только сейчас вспомнив, чем она занималась несколько минут назад, торопливо перевернула листок.
— А, ты об этом, — тяжело вздохнула она. Кусая губы, Иден несколько секунд молчала, словно колебалась: — говорить или нет. — В общем я пишу записку Крузу.
София удивленно посмотрела на дочь, но ничего не сказала. Иден поспешно принялась объяснять:
