— Странно… — сказал Круз. — Сантана столько пережила и она же осталась одна. В этом есть какая-то необыкновенная жестокость…
— Ничего не поделаешь, — робко возразила Иден. — Ты этого исправить не можешь. Посмотри мне в глаза. Мне это тоже не нравится. Но я не позволю тебе чувствовать себя виноватым во всех несправедливостях мира…
— А я и не чувствую. Тебе ведь сегодня тоже пришлось несладко. Правда?
— Да, — сказала она. — Но мне непонятно, почему ты считаешь, будто мы не заплатили за все? Я не хотела зла Сантане. Но я и сама была несчастна. Я была испугана, одинока и не понимала, почему заслужила это. Ты чувствовал, примерно, то же самое. Круз кивнул.
— Да.
— Неужели это не важно? — продолжала она с болью в голосе. — Ты уговаривал себя не страдать от того, что любишь меня. Но разве от этого было менее больно?
— Нет. Ты права.
— Круз, вне зависимости от того, что случится потом с Сантаной — мы ей помочь уже не можем. Пусть это звучит бессердечно…
— Нет, это звучит просто честно. Но…
— Но?
— Нет, ничего, — он махнул рукой. — Просто тяжело…
— Я понимаю. Круз, мы пробовали. Мы долго старались. Сначала мы боролись за то, чтобы не быть вместе. Потом мы боролись за то, чтобы быть вместе… И дорого заплатили за это. Но, как видишь, мы все-таки вместе и наша любовь жива. У нас есть еще один шанс.
— Даже сейчас в это трудно поверить…
— Верь! — решительно сказала Иден. — Одиночество и муки остались позади…
— Я люблю тебя, — тихо произнес Круз. — Очень сильно люблю… И чтобы я не говорил, всегда помни об этом. Всегда…
— Я буду помнить. Мы сами должны отвечать за себя, Круз. Мы должны жить так, как нам суждено. Мы должны быть такими, какие мы есть. Мы будем очень счастливы, если будем сами собой. Давай больше не будем терять времени…
СиСи в домашнем халате вышел из своего кабинета и, пройдя по коридору, постучался в комнату Мейсона.
— Войдите, — откликнулся тот.
— Мейсон, я подумал, что ты еще не спишь, и хотел задать тебе пару вопросов.
— Да, отец, слушаю.
— О чем ты сейчас думаешь, Мейсон?
— Обо всем, отец.
СиСи задумчиво прошелся по комнате и, остановившись возле окна, стал барабанить пальцами по стеклу.
— Да, — сказал он, наконец. — Темно… Когда кого-то теряешь, тяжелее всего по ночам. Ночью, в одиночестве, все вспоминаешь…
— Нет, не в этом дело. Я стараюсь не думать о горе, которое меня постигло.
— Но ведь это не зависит от твоего желания.
— Я стараюсь настроиться на волну добра. Это, оказывается, не так-то просто. Мне пришлось многому научиться…
— Мейсон, а где ты был после того, как ушел?
— А что? — сухо спросил он.
— Я не ищу виновников, мне просто интересно, с кем ты общался. Скажи мне.
— А, я понимаю, что ты имеешь в виду. Ты не веришь, что я мог прийти к этому сам.
— Нет, почему же… Просто я думаю, что перемена произошла слишком быстра.
— Скажи мне, а что ты думаешь по этому поводу?
— Вряд ли тебе будут интересны мои теории по этому поводу.
— Мне очень интересно.
— Ну, хорошо, — со вздохом ответил он. — Меня интересуют последствия личной трагедии. То, как человек приходит к новой философии, новой вере. Надеешься, что какое-то чудо унесет боль. Самое ужасное в том, что, когда новизна притупляется, боль может вернуться. И бывает даже сильнее, чем прежде. Я не хочу, чтобы с тобой так случилось.
— Те перемены, которые произошли со мной — не временные. Они настоящие.
— Может, и так…
— Я чувствую в себе то, о чем и не подозревал, — продолжил Мейсон. — Много лет меня обуревали обида и злоба. Что-то сжигало меня изнутри. А теперь я стал другим человеком.
