Она лежала, не открывая глаз, пока еще была возможность задержать убегающим сон. Но этот сон медленно и неотвратимо уплывал куда‑то вдаль, очень далеко, очертания его расплывались, будто бы в тумане, и в конце концов от него осталось лишь какое‑то невнятное, неясное чувство, в котором он растворился и исчез окончательно. Когда и чувство это стало рассеиваться, за мгновение до того, как оно исчезло, Джулия окончательно проснулась и устремила быстрый взгляд в направлении окна.
Сквозь щели жалюзи вовнутрь спальни просеивался бледный молочный свет.
«Наверное, теперь стоит ненастная и дождливая погода, — механически отметила про себя Уэйнрайт, — конечно, вчера так страшно парило… Оно и кстати — жара уже порядком надоела».
И она приоткрыла веки — ей сразу же бросился в глаза полосатый свет из окна, разделяемый светло–салатовыми жалюзи.
Этот полосатый молочный свет сперва показался ей как бы продолжением сна — видимо, потому, что в комнату не проникало ни звука. Жалюзи едва заметно для глаза раскачивались на полуоткрытом окне; видимо, дул свежий утренний ветерок…
И, чтобы ощутить его прохладу, Джулия вдохнула воздух полной грудью. Затем она, все также не открывая глаз, потянулась налево, к соседней кровати — раньше там иногда спал Гарри…
Конечно же, сегодня утром ей не следовало этого делать…
Кровать, как и должно, была очень аккуратно застелена ей же самой, простыня, подушки и перина были заложены и накрыты шелковым покрывалом.
«И для чего это я все время делаю?.. — пронеслось в голове Джулии. — Зачем себя вновь и вновь расстраивать?..»
Прежде, чем убрать озябшую руку и спрятать ее вместе с оголившимся плечом под одеяло, она почему‑то еще раз провела рукой по мягкому, немного скользкому, приятному на ощупь и такому прохладному в это утро шелку — как бы окончательно удостоверившись, что она теперь одна.
Тонкая ночная сорочка задралась у нее выше бедер, свернувшись на животе неприятным комком. Да, и вновь, которую уже ночь подряд, она спала тревожно и беспокойно, ворочаясь во сне. Правая рука прижималась к теплому и гладкому телу, а кончики пальцев чуть заметно поглаживали нежный пушок внизу живота.
Невольно ей припомнилась какая‑то игриво–галантная французская картина времен рококо; затем пришла на ум «Обнаженная маха» Гойи.
Джулия, перевернувшись на другой бок, еще немного так полежала — в спальне было довольно прохладно, и поэтому ей явно не хотелось вставать. Она опустила сорочку и непонятно почему подумала: «Странно, такая тонкая материя, а так греет…»
Она лежала несколько минут, стараясь ни о чем не думать, стараясь вспомнить если не содержание, то хотя бы атмосферу своего недавнего сна, но этого ей не удалось. Затем она вновь прислушалась к тишине за полураскрытым окном и погрузилась, словно спасаясь бегством от действительности, в новый сон, еще прежде чем успела уловить что‑нибудь снаружи…
Но когда она пробудилась вновь, уже нельзя было отрицать, что утро далеко не раннее.
Для человека, который лишь слабыми, заметными для самого него узами связан с тем, что он сам и другие называют повседневной жизнью, утреннее вставание — всегда тяжелая мука.
Вот и у Джулии, которая теперь ощутила всю неизбежность наступления дня, внезапно разболелась голова. Боль началась где‑то сзади, в затылочной части.
Скрестив пальцы, она обхватила голову ладонями, и когда рука ее погрузилась в мягкие волосы, а тонкие их пряди заструились между пальцами, она на какой‑то миг позабыла даже о головной боли. Она осторожно нащупала место, где болело; ноющая боль возникала за ушами и тянулась до завитков на затылке. Это было ей знакомо; иногда во время судебных заседаний ей бывало так плохо, что все плыло перед глазами…
С внезапной решимостью Джулия откинула прочь одеяло, сунула ноги в мягкие домашние тапочки, немного приподняла жалюзи и с помощью карманного зеркальца, лежавшего на трюмо, попыталась было рассмотреть в настенное зеркало изболевшийся затылок.
Все, хватит спать, хватит предаваться нелепым, несбывчивым мечтам!..
Да, все это было… Было… Но больше никогда не повторится.
Все, достаточно, Джулия.
Что же там так сильно болит?..
Определить невозможно.
Как бы то ни было, а об этой боли надо забыть — хотя бы на время.
Как, впрочем, и о многом ином…
Она поворачивала голову туда и сюда, рельефные позвонки ее явственно проступали под кожей.
«Все‑таки, — не без удовольствия отметила про себя Джулия, — все‑таки у меня очень красивая, очень тонкая шея… Да и плечи, между прочим, тоже хороши… Очень даже хороши… Впрочем, — вздохнула она, — а что во всем в этом толку?.. Мне тридцать три… Уже тридцать три… Да, я знаю, что все еще недурна собой. А кто это оценит?..»
Она бы охотно позавтракала в постели, да некому принести завтрак в постель…
Впрочем, что толку — даже те мужчины, которые иногда бывали у нее, никогда бы не согласились выполнить такую ее просьбу — многим мужчинам такое поведение почему‑то кажется постыдным и неоправданным…
Никто…
