– Нет, – поспешно ответил я.
– Конечно, ведь дождь начался сразу после полуночи. Вы пунктуальны, это похвально.
Он откупорил одну из стоявших на столе бутылок, наполнил оба стакана и поднял свой:
– За Сантьяго! – и опрокинул его одним махом.
Я осторожно сделал пару глотков. Теплая волна пошла по телу, по крови словно пробежал слабый разряд электрического тока, а сознание подернулось приятной легкой дымкой.
– Что это? – Я удивленно посмотрел на мужчину.
– Понравилось? – Флинт широко улыбнулся и плеснув в стакан чудесного напитка, поднес его к фитилю светильника, – стакан наполнился всполохами живых рубиновых искр.
Зрелище было завораживающим.
– Джентльмены, пробовавшие эту марку последними, умерли более четырех веков назад, а если быть уж совершенно точным, то ровно 463 года назад. Если не ошибаюсь, одна бутылка этого рома тогда стоила 10 золотых пиастров.
– Что?!
– Согласен, дороговато, – легко согласился Флинт, продолжая любоваться рубиновыми всполохами в стакане. – С другой стороны, если учесть то, что этот ром был извлечен из винного погреба губернатора острова Барбадос не кем иным, как лично Джоном Сильвером, то…
– Что?! – вновь не смог удержаться я.
– Да, молодой человек, именно так! – как ни в чем не бывало продолжал Флинт. – Джон хотел преподнести его в дар королю Испании, по чьему негласному благословению у него было право безнаказанно пиратствовать во всех известных на то время океанах, куда бы он только смог добраться с шайкой своих головорезов. Бедный Джон… Наверное, он не знал о том, что монаршее благословение не спасает от клинка ближнего…
– Я не это имел в виду, – с каждым словом Флинта во мне укоренялась уверенность в том, что напротив меня сидит душевнобольной.
– Знаю… Я знаю, что вы имели в виду. – Флинт откинулся на спинку дивана. – Не спешите делать выводы, молодой человек. Грань между здоровым разумом и душевной болезнью настолько относительна и абстрактна, что я, пожалуй, мог бы предположить, и прошу заметить, небезосновательно, что ее и вовсе не существует. Уж я-то это знаю, поверьте.
Мужчина уставился в стеклянную панель. На улице разворачивалось настоящее светопреставление – сплошная стена низвергавшегося с неба ливня, с силой ударяясь об асфальт, тут же превращалась в бурлящий поток, посеребренный призрачным сиянием будто разламывающихся светом уличных фонарей.
«Стоп, стоп! Фонарей ведь нет на столбах. Ты же сам отчетливо видел там, снаружи, что на столбах прожектора», – пронеслось в голове. Ну да, видел, а сейчас я отчетливо вижу фонари.
От непогоды кабинет отделяла лишь стеклянная панель, и создавалось впечатление, что мы сидим на тротуаре. Мне показалось, что пламя фитилька подмигнуло из-за сплошной стены дождя.
Я оторвал взгляд от стекла. Флинт насмешливо посмотрел на меня и закурил. Что-то смущало меня в его лице, и только спустя какое-то время я понял, в чем дело. Сами черты лица были очень подвижны, но казалось, что на нем лежит печать вековой меланхолии, и все же порой оно смягчалось всепонимающим взглядом ярко-голубых глаз, и тогда сквозь густую щетину непостижимым образом проступали иконописные черты святого.
Прочистив горло, я спросил:
– Вы сказали, что чучело является проводником?
Яркая вспышка молнии сверкнула прямо за стеклянной панелью и на пару секунд осветила кабинет. Черты лица Флинта резко заострились. Отблеск молнии полыхнул змейкой в антрацитовых пуговках глаз Сантьяго, и почудилось, что попугай ожил. Оглушительный раскат грома на какое-то время заложил уши, казалось, что барабанные перепонки не выдержат и лопнут.
– Да, Сантьяго проводник. И впредь попрошу вас, молодой человек, быть более уважительным. Сантьяго не чучело, он – проводник, – с нажимом на последнем слове сказал Флинт, но затем его лицо озарила улыбка. – Итак?
Я выложил на стол ручку, блокнот и диктофон.
Флинт прикрыл глаза и тихо сказал:
– Нет.
– Что? – Я уставился на него.
– Вам придется довольствоваться вашей уникальной памятью, – он открыл глаза.
– Но…
Флинт перебил меня:
– Никаких «но», это было одним из условий, соблюдения которых я требовал. Это и позволило состояться этой встрече.
Я был в растерянности – приятель ни о каких условиях мне не говорил. Единственное, он просил, чтобы я ничему не удивлялся, но делать было нечего, как говорится – «на нет и суда нет». Я убрал со стола ручку, блокнот и диктофон.
– Я уже упоминал, что был против этой встречи, – продолжал между тем Флинт, – но Сантьяго настоял. Я… я не смог возразить. – Он погладил чучело попугая. – Слишком долго он молчал.
Флинт вновь закурил и, выпустив густую струю дыма в потолок, неожиданно спросил:
– Как давно вы заинтересовались капперингом?
– Два года назад.
– Что побудило вас заняться этим?
– Любопытство и… возможность выиграть…
– Самый большой выигрышный коэффициент?
– Сто пятьдесят шесть.
– Одинар? – Брови Флинта взлетели вверх.
– Экспресс.
– А-а… Количество событий?
– Два.
Мои ответы чеканились так же четко и быстро, как и вопросы Флинта.
– Что заставило вас выбрать именно эту комбинацию событий?
На этом вопросе я споткнулся.
