Боря вернулся, неся сверток. Я протянул руку и он с недовольным лицом передал его мне. Так, что тут у нас? Я развернул бязь, в которую Боря собрал трофеи. Негусто. Бензиновая зажигалка, помазок, зеркальце, пачка галет, баночка джема и полплитки шоколада. Отодвинул в сторону всё, кроме шоколада и джема, и направился к Оганесяну, который как раз вырвался из рук медиков и сидел на травке у колеса.
— Где твоя фляжка с водой? — спросил я.
Мехвод попытался встать, но здоровая рука соскользнула с подножки грузовика, на которую он попробовал опереться, и чуть не упал. Я успел подхватить его в последний момент. Оганесян молча кивнул и достал свою фляжку, лежавшую на сиденье.
— Вот, — потряс он ею, доказывая, что вода в ней есть.
— На, съешь сейчас, — отдал я ему сладости.
— Спасибо, товарищ… — начал он.
— Ешь и поехали, люди ждут, — оборвал я его.
С другой стороны кабины стоял Аркадий Алексеевич. Бледный, с серыми губами, тяжело дышащий, будто ему пришлось сейчас бежать за нами. Вот кому отдохнуть надо. Видать, сил залезть на подножку не хватает. Я подошел к нему и подсадил. Даже это заставило его дышать тяжелее.
Наконец, все расселись по местам и тронулись. Хорошо дальше ехали, скучно. Ничего не происходило. Я таки приспособился к вождению «мана» и рулил спокойнее. Вера рядом со мной даже задремала. Пару раз продирались сквозь мелкую поросль кустарников, но немецкий грузовик – не наша полуторка, весом придавил, проехал.
Остановились, когда уже начало смеркаться. Надо было и покормить людей, и на ночь устроиться. По этим лесным дорогам и днем ездить мало радости, а в темноте только сумасшедший поедет.
Я подошел к Николаю. Только он и знает, сколько мы проехали и где находимся. Оказалось, не так уж и далеко мы уехали, по прямой – километров тридцать. За полдня.
— Да не переживайте, завтра полегче будет, — заверил меня водитель. — Утречком Михнов минуем, тут немного осталось, а там через Изяслав на Шепетовку.
Санитары расставили палатки, час мы только переносили туда раненых. Трое умерло, двое находились в критическом состоянии. Наблюдать агонию сожженных заживо людей было очень тяжело. Всего лежачих насчитали сорок шесть человек. В основном рядовые красноармейцы, но нашлось и три лейтенанта и даже один капитан из артиллеристов.
Палатку Вере я установил сам, накидал туда свежего лапника, зажег рядом маленький костерчик в ямке. Поставил вариться кулеш, разогрел черствый хлеб.
— Завтра умрет еще с десяток, — на Вере лица не было.
Пришла она, когда уже совсем стемнело, сил у нее не осталось даже стянуть сапоги. Помог. Потом полил воды из фляжки – рыжая долго оттирала красные от крови руки.
— Поешь, а я пошел проверять караульную службу, — особой надежды на фельдшеров и санитарок не было. Все устали, легко ночью заснут.
— А как же ты? — спросила она, пододвигая котелок.
— Поем позже.
Я обошел лагерь, проверил два поста. Послушал, что говорят в медсанбате. Настроения были самые плохие.
— Немец прет – не остановить, — вещал двум раненым жующий Боря. — К осени в Москве будет.
Тут я уже не выдержал и дал санитару в ухо. Боря упал на землю, вскочил, выплевывая сухари изо рта. И тут же получил в «солнышко». Согнулся, его вырвало.
— Вот, товарищ лейтенант, – один из раненых подал мне серый листок. Эта была листовка немцев, в которой предлагалось сдаваться, сообщалось, что доблестный вермахт уже взял Минск и Львов. Оперативно так напечатали.
— Откуда это? — я пнул скулящего Борю.
— Кто-то из парней подобрал на позиции, — ответил мне тот же раненый. — Этот сидел, читал.
Вокруг нас столпились санитарки медсанбата, кое-кто из фельдшеров.
— Запомните! Немцам соврать, что мне высморкаться, — сказал я, показывая листовку. — Не верьте ихнему вранью.
Энтузиазма на лицах не наблюдалось – по темному небу на Киев опять шли армады фашистских бомбардировщиков.
Когда я вернулся к палатке Веры, рыжая уже спала.
— Умаялась, бедная, — к костру подсел Аркадий Алексеевич. — Не место женщинам на войне.
— Как сердце? — поинтересовался я.
— Сейчас легче, — коротко ответил военврач. — У меня уже был один инфаркт. Второй я не перенесу. Сегодня три приступа грудной жабы случилось, думал, конец мне.
— Ну зачем так себя накручивать, Аркадий Алексеевич?! — я попытался его успокоить.
— Петр Николаевич, я вас прошу… — сказал он, помолчал немного и продолжил: — Как коммуниста… вы же член партии?
— Кандидат, — я вспомнил документы лейтенанта.
— Так вот, — врач повернулся ко мне и посмотрел в глаза. — Если я… Если со мной что-то случится… Позаботьтесь о людях. Кроме вас некому вывести медсанбат из окружения.
Утро первого июля тоже началось не гладко. Я собрал санитаров на утреннюю проверку, приказал показать мосинки. У половины оружие быле не чищено, да и сами фельдшеры выглядели помято. Особенно выделялся распухшим ухом мрачный Боря. За ним всю ночь следили, чтобы не сбежал.
— Там лошадь чья-то впереди пасется, — к нам подошел Аркадий Алексеевич.
Я взялся за бинокль и рассмотрел серого «в яблоках» коня под седлом. Он мирно жевал травку на просеке, прядя ушами.
