Финну удалось бежать из страшной живой Тюрьмы под названием Инкарцерон. Но покоя и счастья ему не найти, потому что внутри остался его брат Кейро. Клодия считает, что Финн должен стать королём, но он сомневается, имеет ли на это право. На самом ли деле он — потерянный принц Джайлз? Или его воспоминания — всего лишь фантазии, последствия его пленения? Можно ли чувствовать себя свободным, если твои друзья по-прежнему в заточении? Можно ли чувствовать себя свободным, если живёшь в мире, где застыло само время? Можно ли чувствовать себя свободным, если ты сам не знаешь, кто ты? А внутри Инкарцерона на самом ли деле сумасшедший чародей Рикс нашёл Перчатку Сапфика — единственного человека, которого любил Инкарцерон, одержимый желанием вырваться из самого себя? Если Кейро украдёт перчатку, вызовет ли это гибель всего мира? Внутри. Снаружи. Все стремятся обрести свободу. Как Сапфик.
Catherine Fisher
SAPPHIQUE
© А. И. Ахмерова, перевод, 2019
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019
Издательство АЗБУКА®
Любовь, что движет солнце и светила[1].
Прислонись к одной стене, и без труда дотянешься до противоположной – таким узким был проулок. Аттия ждала в полумраке, старательно прислушиваясь. На блестящей кирпичной кладке сгущался пар ее дыхания, отражались всполохи огней, горевших за углом.
Крики приближались. Аттия легко узнала рев взбудораженной толпы – взрывы смеха, восторженные вопли. Свист и топот. Аплодисменты.
Аттия слизнула с губ каплю конденсата, прочувствовав ее солоновато-пыльный вкус. Толпы бояться нельзя. Слишком далеко она зашла, слишком долго искала, чтобы сейчас поджимать хвост. На страхе и неуверенности далеко не уедешь. Особенно если решила выбраться Наружу. Аттия выпрямилась, прокралась в конец проулка и выглянула из-за угла.
На маленькой, озаренной факелами площади теснились сотни людей. Они стояли спиной к Аттии и жались друг к другу, воняя потом и немытыми телами. Чуть поодаль от толпы несколько старух вытягивали шеи, силясь увидеть действо. В неосвещенных участках притаились получеловеки. Мальчишки взбирались друг другу на плечи и на крыши домов-развалюх. В пестрых шатрах торговали горячей снедью. От острого запаха лука и шипения жира у Аттии заурчало в желудке.
Тюрьма тоже заинтересовалась. Над головой у Аттии, под стрехами из грязной соломы за действом с любопытством следило маленькое красное Око.
Под восторженные вопли толпы Аттия расправила плечи и вышла из-за угла. Псы дрались за объедки. Аттия обогнула их и темную подворотню. Почувствовав за спиной чье-то присутствие, Аттия обернулась и мгновенно вытащила нож:
– Даже не думай!
Карманник отступил. Тощий, грязный, почти беззубый, он ухмыльнулся и растопырил пальцы:
– Не вопрос, куколка! Ошибочка вышла. – Карманник шмыгнул в толпу.
– Ага, чуть не вышла, – буркнула Аттия, спрятала нож в ножны и устремилась за ним.
Сквозь толпу она пробиралась с трудом. Люди плотно прижимались друг к другу, стремясь увидеть происходящее впереди, стонали, смеялись, в один голос охали и ахали. Малыши в лохмотьях путались у всех под ногами, не обращая внимания на давку и пинки. Аттия толкалась и ругалась, просачивалась в малейшие просветы, ныряла под локтями. У миниатюрности свои плюсы. А ей нужно пробраться вперед, нужно увидеть его.
Запыхавшаяся, покрытая синяками, Аттия протиснулась меж двумя здоровяками и оказалась впереди. Всюду трещали факелы, едкий дым резал глаза. Прямо перед Аттией была огороженная канатами арена, где один-одинешенек сидел медведь.
Аттия изумленно уставилась на него. Черную шкуру зверя покрывала короста, маленькие глазки горели дикой злобой. На шее гремела цепь, другой конец которой держал укротитель, лысый усач с лоснящейся от пота кожей. Усач ритмично бил в висящий на боку барабан и дергал цепь.
Медведь медленно поднялся на задние лапы и пустился в пляс. Выше человеческого роста, он неуклюже кружил, из пасти капала слюна, цепь оставляла на шкуре кровавые следы.
Аттия нахмурилась. Каково медведю, она знала прекрасно. Аттия коснулась собственной шеи – синяки и волдыри от рабского ошейника, который она когда-то носила, превратились в едва различимые отметины.
Подобно этому медведю, Аттия была цепной рабыней. Если бы не Финн, она и осталась бы ею. Или погибла, что куда вероятнее.
Финн…
Это имя само по себе шрам: причиняющая боль память о предательстве.
Барабанный бой усилился. Медведь тяжело запрыгал, натягивая цепь, и толпа откликнулась одобрительным воплем. Аттия хмуро наблюдала за ним, а потом за огороженной ареной увидела афишу, прилепленную к влажной стене. Такие же афиши висели в деревне на каждом шагу.
Драный отсыревший листок загибался по углам, крикливо зазывая:
Люди добрые! Народ честной!
Спешите видеть диво дивное!
Чудо чудное!
Потерянных найденными!
Умерших ожившими!!
Спешите видеть
Величайшего Чародея Инкарцерона
В драконьей Перчатке Сапфика!