— Сказывают, что это не то литовские белорусы, не то белорусские литовцы...
Отец встрял в разговор:
— Каких бы они кровей ни были, а война их под корень разорила! В такую непогодь и слякоть, по дальней дороге, да с малыми детьми, наверно, муки мученические перетерпели. Неужто германец так силен, что хочет и до нашего Майдана добраться?
Петруха Сапунов даже глаза вытаращил:
— Чего ты сказал? От твоих речей у меня уши вянут! Не могут супостаты прибежать в такую даль! Перекрестись, Иван Ильич, и опамятуешься.
Старик-беженец подошел к мужикам и заговорил. Мужики переглядывались и разводили руками:
— Про что он?
— Будто по-нашему толкует, а все равно слова в уши не лезут... Дед, не разумеем твоих слов!
А я догадался, о чем беженец говорил:
— Старик сказал, что ихние дети зазябли... Тять, я их в нашу избу поведу греться?
Отец даже рта не успел раскрыть, как Сапунов на меня прикрикнул:
— Молчать! Беженцев сам староста по квартирам разведет!
Подошла мать. Принесла в фартуке несколько ломтей хлеба, вареные картофелины и пяток огурцов. Смущенно проговорила:
— Детишки-то холодные и голодные! Вот поесть принесла...
Богатеи промолчали. Отец позвал старика беженца:
— Дед, не побрезгуй, возьми еду для детей!
Лицо старика просветлело.
— О-о-о, бульба! И хлеб...
Он снял шапку и протянул ее. Мать положила еду в шапку. Появился староста и заторопил богатеев:
— Буров, Сапунов, Трусов! Скорее ведите беженцев к себе. Каждому по одной семье приютить...
Богатеи медлили, и наконец Трусов спросил:
— Приютить можно, но скажи, кто и сколько будет за квартиры платить?
— Частью казна, а частью сами беженцы. Если у них денег не будет, так отработают: у всех дел по горло!
Богатеи повели беженцев по своим домам, а мы пошли в свою избу. Отец раздосадованно ворчал:
— Жадности человека конца нет. На чужом горе и то хотят нажить деньги!
* * *
Я боялся опоздать в школу и, когда к ней подбежал, то застал класс в полном сборе. Мальчишки и девчонки стояли на крыльце, жались друг к другу и пищали, и смеялись, когда дождевые ручьи скатывались с крыши:
— Б-р-р-р! Собачья дрожь пробирает.
Андрейка Щицин выкрикнул:
— Скоро ли нас в школу пустят?
Но вот появилась уборщица.
— Эй, дрожальники, бегите в класс и погрейтесь!
Мокрые, в грязных лаптищах, мы с шумом вломились в классную комнату и сразу остановились, да, точно перепуганные мыши, притихли. Андрейка испуганно шепнул:
— Мишка, а тут поп!
Я и сам видел, что у классной доски стоял священник. Он взмахнул рукой, и широченный рукав рясы, словно большая черная птица, проплыл над нашими головами.
— Суетнов, начинай петь молитву «Отче наш»!
Я хотел было сказать, что у меня плохой голос, но промолчал и завел во всю мочь:
Мальчишки и девчонки фыркнули. Священник притопнул:
— Э-т-т-т-о что такое? Разве можно превращать моление богу в балаган? Что за смех?
Я ответил:
— Батюшка, они над моим голосом смеются. Он у меня никудышный. Дядя Петруха Сапунов за такое пение выгнал меня из дома...
Священник помедлил и вызвал Егранова Федьку.
— Ну-ка, Егранов, запевай!
Федька пропел хорошо. Священник повеселел и разрешил нам сесть за парты.
— Дети, я буду приходить к вам по понедельникам. Разучим с вами несколько молитв, а потом начнем изучать священную историю, иначе — закон божий. Теперь же я кое-что спрошу у вас... Ну-ка, Суетнов, объясни мне, как ты понимаешь слова молитвы «Отче наш»!
Вопрос мне показался простым, и я, не подумавши, бойко ответил:
— Отче... Это отчим. Не родной отец. Чужой, значит!
Священник скривился, словно горькое проглотил:
— Я тебя спрашиваю не о человеках, а о боге. Понял? Озоровать ты мастер, а мозгами шевелить ленив!
И, пристукивая при каждом слове по столу, он продолжал:
— Так вот, запомни! Отче наш — это отец небесный. Бог-отец. Творец земли и неба, а также всего сущего в мире...
И священник ткнул себя пальцем в грудь:
— Я тоже отче! Отец духовный. Батюшка для вас и всех мирян. Так меня зовут и вы зовите!
Я несмело пролепетал:
— И еще вас зовут священником и попом...
Священник молча подошел ко мне и потянул за ворот рубахи:
— А ну, покажи крест!
Крест на мне всегда был, и потому я охотно расстегнул ворот.
— Вот, батюшка, глядите!
— Глядите... А на что глядеть-то? Креста нет!
Я глянул, и у меня сердце упало: на шее болтался один ниточный гайтан!
— Крест сегодня был! Я не знаю, куда он пропал... Скорее всего оторвался и потерялся!
Обдав меня густым запахом папиросного табака, священник передразнил:
— Потерялся... На тебе, наверно, креста-то с пеленочного возраста нет. И все из-за нерадивости твоих родителей. А ну, басурман, встань в углу на колени!
— Батюшка, мамка нынче же даст мне новый крестик: у нее на полке в мешочке, вместе с наперстками и иглами, десять крестов лежат...
