Глаза тех, кто постарше. Спокойные. Полные такого холодного яростного презрения ко всему роду человеческому, что Пьетро не выдержал их взгляда.
Глаза других, помоложе. Их две или три. Глаза жаркие и ищущие. Проститутки по призванию, те, которым на роду написано заниматься этим с момента, когда они достигли половой зрелости. Уверенные в себе. Смело разглядывающие Готье. Оценивающе.
Пьетро прошел мимо. Искать следовало среди остальных. Среди новеньких, молоденьких, свеженьких. В их глаза страшно было заглядывать.
Черные провалы, заполненные ужасом. Глядящие по ту сторону смерти и ада.
Они же мертвые, подумал Пьетро. Живые, но уже мертвые.
Что-то в их глазах было еще. Помимо ужаса. Это не все время читалось в них. Пьетро уловил это, когда новенькие случайно взглядывали на собственное тело. Он пытался разгадать, что это. Для него это стало игрой – пытаться понять, чем полны их глаза, когда эти девушки смотрят на себя.
Ненавистью? Но этого следовало ожидать. И кроме того, эта ненависть была необычной – но в чем необычность?
Потом он увидел. Эта ненависть была обращена на них самих.
Они, медленно добирался Пьетро до истины, словно выстраивая в мозгу нечто из массивных глыб гранита, они ощущают себя испачканными до такой степени, о которой я могу только догадываться. На их душах лежит такой слой грязи, что они никогда уже не очистятся… Но – Пресвятая Богородица – почему они ненавидят себя?
Он боролся со своей догадкой. Мужчины – так много мужчин, что их лица стираются в сознании этих жалких существ. Так что мужчины становятся понятием отвлеченным и не могут быть объектом ненависти. Но ненависть живет. Разъедает, гноится. Пока они не начинают обращать ненависть внутрь себя, на свои прекрасные молодые тела, которые стали их проклятием. Пока эта мягкая и нежная плоть, которая делала их предметом вожделения, не оказывается отвратительнее кожи прокаженных…
И на этой неверно направленной ненависти воздвигается безнадежность, мысль, что, если с ними могут совершать такое, если каждую ночь с ними творят такое, чему нет названия ни в одном языке, значит, они за пределами – даже милости Божьей.
На них было тяжко смотреть. Видеть молодых, прелестных женщин, которые ненавидят свое податливое юное тело такой ненавистью, в которую трудно поверить, хотя вот она здесь, и приходится в нее верить, – это действовало на него угнетающе.
Я, подумал Пьетро, уже никогда не смогу смотреть на девушку с тем же ощущением радости, как раньше…
– Ну как, господа? – спросила старуха.
Готье фыркнул.
– Ни одна из них мне не нравится, – заявил он.
– И мне тоже, – поспешно добавил Пьетро.
Старая фурия уставилась на них.
– Может, одну из негритяночек? – предложила она. – Многие мои клиенты считают их необычными и очень забавными…
– О, святые очи Господа нашего! – взорвался Готье. – Уйдем отсюда!
Когда они вышли на улицу, он привалился к стене и замотал головой.
– Пьетро, Пьетро! – застонал он. – Что за мерзкое животное человек!
Пьетро пожал плечами.
– Мы должны осмотреть и другие дома, мой господин, – сказал он. – Много других…
Утром они вернулись в гавань. Там сидел, обхватив руками голову, барон Анри. Они сели рядом. Никто из них не проронил ни слова. Говорить было не о чем.
Они нашли жилье в городе. На следующую ночь они предприняли новую попытку. И на другую ночь. И многие последующие ночи. Они потеряли им счет.
Конец этому положил Пьетро. В одном таком доме он показал на девушку, стоявшую в центре, которая была моложе других и вся тряслась от страха.
– Я возьму вот эту, – объявил он.
Готье уставился на него.
– Она крестьянка, – зашептал ему Пьетро, – и наверняка одна из заблудших детей. Она удивится, что я хочу только поговорить с ней. Это шанс…
– Я подожду тебя, – громко сказал Готье.
В маленькой комнатушке девочка прижалась к стене, глядя на него глазами затравленного зверька. Пьетро вытащил из пояса кошелек.
– Слушай меня, – зашептал он. – Мне от тебя ничего не надо. Только кое-какие сведения. Одну мою знакомую девушку украли и продали в дом вроде этого. Она последовательница Стефана Крестоносца…
– Как и я, – выдавила из себя девочка. – Она твоя любимая?
– Да, – солгал Пьетро. Эта ложь поможет, он знал.
– Как ее зовут? – спросила девочка.
– Антуанетта, Антуанетта Монтроз. Ты помнишь ее? Она очень хорошенькая – с темными волосами, как старый мед, карие глаза…
Глаза у девочки оставались пустыми.
– Нет, господин, – грустно сказала она.
О Боже, подумал Пьетро, опять ничего…
– Не уходи, – попросила девочка. – Если ты быстро уйдешь, они подумают, что я тебе не понравилась, и будут меня бить!
Пьетро присел на край постели.
– Попробуй вспомнить, – попросил он. – Может, ты видела похожую.
Вдруг глаза девочки засветились.
– Я… я не знала вашу Антуанетту, господин, – выговорила она, – но в ту последнюю ночь, когда схватили меня, была большая облава. Многих девушек схватили. Из них только нескольких продали сюда. Остальных повезли в “Черный бык” – это самый большой такой дом в городе, в него ходят многие важные господа…
Пьетро протянул ей кошелек. Девочка в темноте на ощупь пересчитала монеты.
