Эдвард с облегчением отметил, что отец больше не вспоминает о недавнем желании подняться на шпиль. Осмунд расхаживал по площадке у стен, задумчиво глядел вдаль и что-то бормотал себе под нос. На северной стороне башни он, перегнувшись через парапет, придирчиво осмотрел крошечную женскую фигурку, вмурованную в одну из ниш, и довольно усмехнулся. Эдвард решил оставить отца в покое и уселся чуть поодаль, греясь в ласковых лучах зимнего солнца.
Чуть погодя Осмунд отошел за угол и не показывался. Эдвард встревоженно подбежал к основанию полого шпиля и взглянул внутрь.
Ровный ряд чугунных скоб уходил на двести футов ввысь, к основанию креста. Осмунд медленно упирал ступни на нижнюю скобу и обеими руками крепко хватался за верхнюю, подтягивая высохшее старческое тело вверх по крутому склону шатра. Эдвард с ужасом увидел, что отец поднялся уже на тридцать футов.
Что делать? Первой мыслью было броситься вслед за Осмундом, но это вряд ли поможет: если он соскользнет, то поймать его не удастся. Эдвард со вздохом пожал плечами – раз уж отец решил окончить жизнь таким своеобразным способом, ничего не поделаешь. Он опасливо глядел на крошечную одинокую фигурку отца высоко под куполом шпиля, втайне надеясь, что старик не сорвется.
– Залезет на самый верх, а потом спустится, – негромко произнес Эдвард, словно успокаивая себя. – Будет о чем внукам рассказать.
На колокольне ударили колокола, отбивая время – десять часов утра.
Невозмутимый в своем величественном спокойствии, восьмигранный шпиль взмывал к ясному голубому небу, равнодушно взирая на сукновальню Шокли и на манор Годфруа, на стада овец, пасущиеся на взгорье, на рыночную площадь, на соборное подворье и на епископский дворец, на засухи и половодья, на пашни и на сбор урожая, на смену времен года и на мельтешение людей внизу.
Осмунд размеренно, не торопясь, карабкался к вершине шпиля. Колокола пробили полчаса, и старый резчик наконец-то обхватил обеими руками замочный камень. Люди на соборном подворье удивленно смотрели на шпиль. Легчайшее дуновение западного ветра коснулось лица Осмунда.
Собор и все вокруг принадлежало старому мастеру – ему одному, и никому больше.
Дальнозоркие глаза каменщика скользнули по постройкам соборного подворья, по рыночной площади, по крепости на холме за городом, по взгорью, где бродили стада; вдали, у самого горизонта, высился разомкнутый круг серых дольменов древнего Стоунхенджа, а гряды холмов застывшими волнами убегали на север.
Осмунд завороженно глядел на Сарум, и новоявленный грех гордыни развеялся в небесной высоте.
Немного погодя старик спустился к сыну.
Теплым августовским утром, на заре, корабль обогнул низкий мыс и медленно вошел в тихие воды залива, направляясь к пристани в Крайстчерче. На корабле везли вино из Гаскони, английской провинции на юго-западе Франции. Восемь коренастых моряков, сбежав по сходням на причал, принялись сгружать бочонки.
На корабле скрывалась незваная гостья, укутанная в черный мех; вместе с ней затаилась и ее крохотная спутница. Во французском порту загадочная странница ненароком забралась в ящик, да там и просидела все время, а теперь, на пристани в Крайстчерче, с радостью выбралась наружу и, не желая встречаться с людьми, стала искать убежища. Одинокая фигурка незаметно скользнула вдоль берега и свернула на узкую тропку, ведущую мимо аббатства к ряду домишек с двускатными крышами. Странница по опыту знала, что их обитатели чужаков не привечают, поэтому украдкой пробиралась по обочине, стараясь не привлекать излишнего внимания. Вскоре тропка сменилась мощеной улочкой.
После долгого путешествия есть не хотелось. Людей вокруг было немного; к пристани проехала телега, обрызгав путницу грязью. Справа, ярдах в пятидесяти, журчала река, а неподалеку, на холме близ аббатства, темнели массивные стены крепости Твайнхем. Там наверняка много укромных мест и сточных канав, заваленных мусором и отбросами съестного. Усталая странница побрела туда.
У крепостной стены ее встретили три серых стража. Путница знаком показала, что пришла с миром, но они, грозно оскалившись, надвинулись на бедняжку, и она проворно шмыгнула в сторону, к реке.
Несчастная путница ослабела – перед самым прибытием с ней случился приступ лихорадки, а теперь мучила головная боль. Бедняжка понуро побрела прочь от городских стен, к каменному мосту, под которым тихо покачивались на волнах длинные стебли водорослей. У нее кружилась голова.
На противоположном берегу, ярдах в пятидесяти от моста, стояла мельница, но к людям путешественница идти не желала. Ей хотелось отдохнуть, укрывшись от посторонних глаз. От пристани ее отделяло пятьсот ярдов. У самой воды виднелась куча мусора, и странница направилась туда.
