Кэтрин Шокли с глубоким отвращением восприняла перемены. Эдвард сознавал, что жена его – добрая католичка, но не предполагал, что протестантские реформы юного короля приведут ее в ужас. Она отказывалась приближаться к скромным деревянным столам, заменявшим протестантам алтарь, и рыдала, глядя, как разбивают статуи святых и ломают часовни в церкви Святого Фомы. Теперь, возвращаясь домой, Эдвард заставал жену в слезах, ревностно перебирающей четки. За ужином она всякий раз спрашивала мужа:
– Как нам жить дальше?
Кэтрин писала отцу длинные письма, но в ответ получала строгие наставления: исповедовать католичество втайне, крепко держаться веры и во всем полагаться на мужа, доброго католика.
Только сейчас Эдвард до конца осознал смысл давнего предупреждения тестя, однако изменить ничего не мог. Поначалу он советовал жене смириться и терпеть, всецело уповая на волю Господа, а иногда, глядя на ее страдания, пытался шутить, но шутки растревожили ее до такой степени, что Эдвард испугался за будущего ребенка. Вскоре ему пришлось убеждать жену в своей приверженности католической вере и объяснять, почему сейчас это лучше скрывать. Кэтрин с робкой надеждой взирала на мужа, ожидая утешения и одобрения, однако в глубине души Эдвард понимал, что этого недостаточно.
– Ах, вот священник бы мне помог! – огорченно вздыхала Кэтрин, чем весьма раздражала Эдварда.
Он, напустив на себя суровость, напоминал ей, что долг жены – во всем повиноваться мужу, особенно сейчас, в смутное время. Жизнь его принимала весьма странный оборот: Эдварду Шокли при ходилось делать вид, что он блюдет протестантские постановления, которым все больше верил в глубине души, однако дома, дабы развеять тревогу жены, он должен был вести себя как тайный католик.
После рождения дочери Эдвард вздохнул с облегчением, надеясь, что с терзаниями покончено и молодой матери будет не до религии. Он с удивлением заметил, что часто помыкает безропотной женщиной, и стал задумываться, приятно ли ему ее общество, хотя по-прежнему наслаждался супружескими утехами и верил, что искренне любит жену.
Когда Селии исполнился год, в отношениях супругов возникла некоторая напряженность, постепенно переросшая в отстраненную холодность. Наверное, в этом был повинен сам Эдвард, который сначала добродушно подшучивал над послушанием жены, а потом начал укорять ее и изводить едкими насмешками над католическими догматами или святыми реликвиями. Кэтрин растерялась, пытаясь сообразить, к чему относятся язвительные замечания мужа – к ней самой или к ее вере. Неужели он ее разлюбил? Или намекает, что больше не исповедует католичество?
По молодости лет Эдварду доставляло удовольствие наблюдать за смятением жены. Спустя несколько месяцев она стала подозрительно поглядывать на мужа, а однажды, набравшись смелости, спросила без обиняков:
– Ты католик или нет?
Эдвард заверил ее, что от веры не отступит. Кэтрин недоверчиво покосилась на него, однако промолчала, затаив обиду.
Теперь Эдварду казалось, что он постоянно ощущает недоверие жены, даже по ночам, в супружеской постели; спустя несколько месяцев он с удивлением обнаружил, что охладел к супруге. Кэтрин оставалась послушной и верной женой, однако Эдвард подозревал, что ее любовь остыла. Иногда он заверял ее в том, что не отступил от католической веры, и тогда прежнее чувство ненадолго вспыхивало с новой силой, хотя супруги все еще терзались сомнениями.
Родным о своих подозрениях Кэтрин не рассказывала, не желая выставлять мужа клятвопреступником. Впрочем, в последнее время супруги жили мирно и почти счастливо. Кэтрин снова затяжелела, но ребенка выносить не смогла. Селию тайно воспитывали в католичестве; с недавних пор Эдвард стал опасаться, что в детском лепете пятилетней девочки могут проскользнуть намеки на запретное вероисповедание.
– Погоди ее наставлять, пусть немного подрастет, поймет, о чем говорить не следует, – велел он жене и, не желая ее расстраивать, добавил: – Ведь Книга общих молитв – всего-навсего переложение сарумского чина.
Увы, Кэтрин это нисколько не утешало.
Утром Эдвард рассорился с женой. Он рано ушел по делам, но перед тем, как пойти в церковь, решил заглянуть домой. Кэтрин его возвращения не услышала. Он тихонько поднялся по лестнице на второй этаж. Из гостиной раздавался негромкий голос жены:
– А потом священник совершает таинство превращения хлеба и вина в тело и кровь Господа нашего Иисуса Христа.
Эдвард оцепенел от ужаса: что, если малышка повторит эти слова прилюдно? Лолларды, а следом за ними и протестанты отрицали пресуществление – основную доктрину Католической церкви, которая подразумевает, что при освящении Святых Даров они превращаются в тело и кровь Христову. Именно эту доктрину отстаивал Генрих VIII в своем Акте о шести статьях, однако его сын Эдуард VI, а вслед за ним архиепископ Кентерберийский и епископ Солсберийский объявили ее анафемой.
Эдвард, не помня себя, ворвался в гостиную.
– Не смей учить нашу дочь папистским обычаям! – вскричал он, угрожающе глядя на жену. – Я тебе запрещаю!
