«Так! Первая есть!» — подумал я и заложил один палец на правой руке. Ещё мне пришлось заложить три пальца. Значит, я всё-таки кое-чего добился; ведь раньше, когда я начинал считать свои ошибки, мне не хватало пальцев не только на руках, но даже на ногах.
— Выручил ты меня. Спасибо, — сказал Андрей Никитич. — Теперь сам ещё раз прочти. Не очень ли я родных разволновал?
«Всё понятно! Хочет, чтобы я на свои ошибки обратил внимание», — догадался я. И прямо впился глазами в злосчастные слова, исправленные Андреем Никитичем. А потом, дома, я раз десять переписал эти слова в тетрадку.
Ребят притащила в комнату женщина с растрёпанными волосами.
В это утро волосы её были аккуратнейшим образом скручены в косу, но прозвище так за ней и осталось. Значит, это верно говорят, что первое впечатление — самое сильное.
Женщина с растрёпанными волосами долго благодарила нас, называла хорошими ребятами, очень сознательными и добрыми — в общем, говорила такие вещи, которые мне почему-то всегда бывает стыдно слушать. Потом она взглянула на часы и извиняющимся голосом сказала:
— Андрею Никитичу, понимаете ли, спать нужно.
— Что я, дошкольник, что ли? Днём спать! — пытался заспорить Андрей Никитич.
Но женщина сердито тряхнула косой, и он сразу стал прощаться с нами:
— Приходите, ребята, почаще. И ты, Веник, приходи. В шахматы с тобой сыграем. В поезде-то не успели. И маме привет передай.
Веник был просто счастлив, что Андрей Никитич забыл все вагонные споры и так хорошо сказал о его маме. До самого берега наш солидный Веник бежал вприпрыжку.
На обратном пути Липучка опять пристала ко мне со стихами. А Веник стал ещё горячее защищать меня: у него было хорошее настроение. Он сказал, что я в Москве «обобщу все свои впечатления» и напишу «цикл белогорских стихов». И ещё он сказал, что в творчестве Пушкина был период болдинской осени, а в моём будет период белогорского лета. Эта мысль мне очень понравилась.
— Верно! Я всё обобщу и пришлю из Москвы, — пообещал я Липучке.
Но, когда мы подплыли к Белогорску, настроение у Веника сразу испортилось: на берегу, возле нашего шалаша, стояла Ангелина Семёновна!
— Дрейфовать здесь, к берегу не подходить! — с капитанского мостика приказал Саша.
Веник безнадёжно покачал головой:
— Вы не знаете мою маму. Она не уйдёт отсюда до следующего утра. Она не простит мне этого побега!
Но Веник ошибся. С берега вдруг поплыли самые ласковые и нежные звуки.
— Веничка, милый мой мальчик! — кричала Ангелина Семёновна. — Оглянись по сторонам!
Веник огляделся.
— Тебе не страшно? Ты не боишься?
— Боюсь… тебя! — крикнул Веник.
— Меня? Свою маму? Глупый ребёнок! А воды… воды ты не боишься?
— Не боюсь!
— Честное пионерское?
— Честное пионерское!
— Значит, ты здоров? Совсем здоров?
Нам ничто не грозило, и Саша приказал пришвартовываться.
Как только мы вылезли на берег, из шалаша с лаем выскочил, видно, хорошо отоспавшийся и потому, как никогда, бодрый шпиц Берген.
— Милая собачка! — сказала Ангелина Семёновна. Она с нежностью гладила Бергена, словно благодарила его за то, что он оказался не бешеным, а самым нормальным псом.
Потом она стала так же нежно и даже ещё нежнее гладить своего Веника. Она смотрела на него так, будто он долго-долго не был дома и вот только что, минуту назад, сошёл с поезда или с парохода.
— Как ты загорел за эти месяцы! — говорила Ангелина Семёновна, прямо-таки с любопытством разглядывая сына. — Как у тебя мордочка округлилась!
— Мама, при чём тут мордочка? — вдруг осмелев, сказал Веник. — Я же всё-таки не шпиц Берген!
— Не сердись на маму. Ты очень хорошо выглядишь. И это, естественно, радует её!
В самые трогательные минуты Ангелина Семёновна начинала говорить о себе в третьем лице. Я это ещё в поезде заметил.
— Да, ты очень поправился. И как-то возмужал, окреп! И Саша тоже… — Ангелина Семёновна впервые ласково взглянула на меня. — В Москве вас просто не узнают!
А мне вдруг стало грустно. Слова Ангелины Семёновны напомнили мне о том, что дни стали уже заметно короче, что лето подходит к концу и что скоро мне придётся прощаться с Сашей, с дедушкой, с Липучкой… И с этим плотом, качающимся на лёгких речных волнах, и с этим зелёным холмом… Я вдруг наклонился и поцеловал Бергена в мокрый шершавый нос.
