— Меня тоже Сашей зовут. Так уж придётся тебе побыть Шурой. Чтобы не путали. Понял?
Понять-то я понял, но мне это не очень понравилось..
— Я всё-таки тоже хотел бы остаться Сашей, — тихо проговорил я.
Мальчишка от неожиданности даже проглотил воду, которой полоскал рот.
— Мало что хотел бы! У себя в Москве будешь распоряжаться! Понял?
Заметив, что я растерялся, он взглянул на меня чуть-чуть поласковей:
— Ладно. Иди, Шурка, за мной. Ключи дам.
— Иду, — ответил я и таким образом принял своё новое имя.
— Только горшки не разбей, — предупредил меня Саша. — А то бабушка за них нащёлкает! — Он звучно щёлкнул себя по загорелому лбу и добавил: — А мне за тебя от бабушки всё равно попадёт.
— Как это — за меня?
— Очень просто. Она мне встречать тебя приказала. А я не пошёл. Что ты, иностранная делегация, что ли? Если бы ещё от станции далеко было или дорога запутанная! А то так, ради церемонии… Здравствуй, мол, Шурочка! Ждали тебя с нетерпением, спасибо, что пожаловал! Не люблю я этого!
Саша взглянул исподлобья так сердито, словно я был виноват, что он не выполнил приказа бабушки и что ему за это попадёт.
— Давай скажем, что ты встречал! — предложил я, желая выручить Сашу. — Ведь бабушка не узнает.
Но он посмотрел на меня ещё злее:
— Не люблю я этого!
«То не любишь, это не любишь! — с досадой подумал я. — А что, интересно, ты любишь?»
Квартирка состояла из двух маленьких комнат и кухоньки. Одна комната была такая солнечная, что в ней, не зажмурившись, стоять было невозможно. А другая — совсем тёмная: в ней не было ни одного окна.
— Отец с матерью давно окно прорубить хотели, а я не разрешаю, — сказал Саша.
— Почему не разрешаешь? — удивился я.
— А там плёнки проявлять здорово. Понял? Полная темнота!
— Понял. И они тебя послушались? Папа с мамой?..
— А как же! Только бабушка сперва не соглашалась. Но я ей такую карточку сделал, что она потом каждый день стала фотографироваться.
Саша кивнул на фотографию, висевшую над кроватью. С карточки придирчивыми Сашиными глазами глядела на меня исподлобья Сашина бабушка. Не только глаза, но и всё лицо её было строгое и очень властное. А лоб был высокий и весь в морщинках, которые соединялись и пересекались одна с другой. Саша, видно, очень хорошо фотографировал, если морщинки так ясно получились.
Я, между прочим, совсем не такой представлял себе тётю Кланю, которая, по словам мамы, вынянчила её. Я ожидал увидеть добрую и очень разговорчивую старушку. А у тёти Клани губы были так плотно сжаты, словно наглухо прибиты одна к другой.
— Слушай, Шурка, зачем сейчас к дедушке перетаскиваться? — Саша через окно кивнул на пустое, заброшенное крылечко. — У него ещё и дверь туго открывается. Пока будем возиться, бабушка с рынка вернётся и захватит нас. Давай прямо на реку махнём. А чемоданчик твой пока под кровать задвинем.
В это время послышался топот босых пяток по деревянным ступеням.
— Вот и Липучка явилась, — сказал Саша.
— Кто, кто?
— Липучка. Моя двоюродная сестра. Через три дома отсюда живёт. Её вообще-то Липой зовут. Полное имя Олимпиада, значит. Не слыхал, что ли? Это её в честь матери назвали. А я в Липучку перекрестил, потому что она как прилипнет, так уж ни за что не отвяжется.
«Везёт же! — подумал я про себя. — То Веник, то Олимпиада…»
Липучка между тем беседовала с цветами. «Ой, какие же вы красавцы! Ой, какие же вы пахучие!» — доносилось с крыльца. Но вот Липучка появилась на пороге. Это была рыжая девочка, с веснушками на щеках, с уже облупившимся, удивлённо вздёрнутым носиком. Да и выражение лица у неё было такое, будто она всё время чему-то удивлялась или чем-то восторгалась.
— Ой! Внук дедушки Антона приехал! — вскрикнула Липучка, точно она с нетерпением ждала меня и наконец-то дождалась.
Тогда я ещё не знал, что Липучка вообще каждую свою фразу начинает со слова «ой!». Я очень удивился, что Липучка назвала моего дедушку Антоном.
— Почему Антон? — спросил я.
— Ой, как же «почему»? Как же «почему»?
— Потому что он не Антон…
Я не заметил, что случайно сказал в рифму. Но Липучка заметила, и ей это очень понравилось. Она стала хохотать и сквозь смех приговаривала:
— Он — Антон! Он — Антон!..
Смех у неё был какой-то особенный: послушаешь — и самому смеяться захочется.
Я прошептал про себя мамино имя-отчество: ее звали всё-таки не Мариной Антоновной, а Мариной Петровной. Значит, если говорить по-Липучкиному, дедушка мой был «дедушкой Петром», а вовсе не «дедушкой Антоном». Я всё это высказал Липучке, а она вытаращила свои зелёные, как у нашего Паразита, глазищи и стала тыкать в меня пальцем:.
— Ой, Сашка, посмотри на него! Не знает, как собственного дедушку зовут! А своё-то имя ты помнишь?
Саша, ухмыляясь, засовывал под кровать мой командировочный чемоданчик.
