Слышится ему, как возится она сейчас в своем закуточке, и сладко ему от ее близости и покойно. Уже засыпая, услышал он Зинины шаги, ощутил на своем лбу ее прохладную ладонь - вот и избыл этот первый тыловой день, оказавшийся для него совсем не легким, а каким-то заботным и сумятным, - и великий покой сошел на Сашку, покой, которого не знал долгие и тяжкие месяцы фронта.
Ничего ему не снилось - ни плохого, ни хорошего, - и потому не понимал он, почему проснулся с тоской, точно такой же, как в тот день на передовой, когда нагрянула на них немецкая разведка.
Еще глаза не открыл, как придавила голову безысходная мысль - не пережить ему эту войну... Потому как в пехоте он и судьба его ясная: передок, ранение, госпиталь, маршевая рота и опять передок. Это если будет везти. А сколько может везти? Ну, раз, как сейчас, ну, два... Но не вечно же? А война впереди долгая. И не избечь ему, что в каком-то из боев прибьет его насмерть.
- Зина... - позвал он тихо.
Но подошла к нему не она, а незнакомая медсестра.
- Что вам, раненый?
- А Зина где?
- Вышла Зина. Что, рана болит?
- Да нет.
- Тогда спите, раненый. - Она отошла, а Сашка полез за махоркой.
Поначалу он не забеспокоился - говорила же Зина, что выходить будет, не одна у нее палата, надо и за другими ранеными приглядеть, - но сон ушел, и, как ни старался уснуть, ничего не выходило.
Мысли смутные он прогнал. Научился он там не давать воли ни тоске, ни надежде. И сейчас вроде бы ни о чем плохом не думал, только хотелось отчаянно, чтоб пришла Зина, прикоснулась опять ко лбу, погладила по-матерински... И может быть, тогда опять обрел бы Сашка покой и безмятежность, но она не шла, и драл Сашка горло дымом "моршанской".
В штабе все еще гуляли. Вперемежку с гармонью играл патефон что-то далекое и знакомое, слышанное когда-то на танцплощадке в клубе... Давно это было. И тихие вечера в дальневосточном полку, и приятные разговоры с ребятами о скором увольнении, и задумки о будущей жизни на гражданке...
Сколько прошло времени, час ли, два, Сашка не заметил, только не выдержал более и встал. Натянув брюки и кое-как приладив ботинки, вышел. В Зинином закутке сидела та незнакомая сестра и, привалившись к столу, дремала.
- Чего тебе? - проснулась она сразу и спросила недовольно.
- Зина не вернулась еще?
- Чего тебе далась Зина? Сказала же я...
- Где она?
- Ну... вызвали ее.
- Куда вызвали?
При свете лампы разглядел Сашка девушку - востроносенькая, некрасивая, но губки накрашены, и надушена так, что голова закружиться может. И понял он, что не в других палатах Зина, а там, в штабе, на гулянке.
- Она ж не хотела идти, - упавшим голосом пробормотал Сашка.
- Мало ли что не хотела. Разве вольные мы? Приказали, и пошла.
- На гулянку идти приказать не могут. Не загибай.
- Ну, не приказали, так какой-нибудь предлог нашли. А ты чего беспокоишься, парень? А, поняла... Говорила Зина, что ждет с передовой одного. Ты и будешь?
- Я, - кивнул он.
- Ничего там с ней не случится, - голос ее помягчел. - Поест как следует, выпьет, ну потанцует с кем. Иди-ка ты спать.
Посмотрел на нее Сашка еще раз: видно, готовилась она сама на вечер идти, потому накрасилась так и надушилась, а заставили ее вместо Зины дежурить, и потому особого сочувствия ни Сашка, ни Зина у нее не вызывали.
- Ну, чего стоишь столбом? Иди на койку и не переживай.
- Я и не переживаю, - соврал Сашка.
- Вот и правильно. Подумай, сколько времени прошло...
- Причем здесь время? - не понял он.
- Подумай, - повторила востроносенькая и усмехнулась.
Ах ты, язва, подумал Сашка и чуть было не выругался.
Безрукий проснулся, а может, и не спал совсем или вполглаза, и попросил закурить. Присел Сашка к нему на койку, и задымили, как два паровоза.
В избе было душно. Пахло нечистым бельем, грязными портянками и кислым от волглых, непросохших ватников.
Откурили по одной, закрутили по второму разу, и все молча. Потом отошел Сашка к своей постели.
- А ты плюнь! - вдруг сказал безрукий.
- Ты про что?
- Знаешь про что. Только не думай, что сама она... Приходил лейтенант тот, уговаривал. Она вначале ни в какую - нельзя, сказала, веселиться, когда на передке люди бедуют. А он ей: не на веселье тебя зову, а на прощанье. Отправляют его, как я понял, завтра в батальон то ли ротным, то ли помкомбатом. Ну, тогда она согласилась ненадолго... - Он помолчал немного, а потом добавил не без злости: - Снимет с него стружку передовая-то, а то ходят тут фертами...
Но Сашка тому не зарадовался. Зла у него на лейтенанта не было. А то, что Зина сейчас там, на вечере, затронуло больно, и что-то тошнотное стало подступать к горлу. Задышал он прерывисто, тяжело и торопливо непослушной рукой стал натягивать гимнастерку.
- Ты-то оклемаешься, - продолжал обезрученный, - это все пустяки, а мне-то как? Как домой таким ехать? Думаешь, примет меня баба?
Сашка надевал брюки.
- Зачем я ей такой? Ей ребят кормить, себя да еще меня, прихлебая...
Сашка навертывал обмотки.
- И куда податься после госпиталя, ума не приложу. Только не домой, - не переставал тот свое, наболевшее.
Сашка накинул телогрейку и поднялся.
