Здесь сплошной торф и березняк, ягель и сфагнум; я ухожу от стоянки метров на тридцать, пока не нахожу наконец подходящий камень — и тот приходится раскачивать, выколупывать и оттирать, чтобы добраться до чистой, не затянутой лишайником стороны. Орнамент вокруг двух коней — серого и бурого — дорисовываю уже вслепую, в густых сумерках. В рисунке нет смысла: туристы здесь не ходят, а случайный охотник решит, что это валяют дурака туристы (которые здесь не ходят). Никого эта картинка не впечатлит. Но мне ее хочется.
Я выпрямляюсь и неторопливо надеваю колпачок на маркер. Еда в горах варится долго, и успеть можно многое. Караша я поставила на веревку, а Суйлу просто спутала: никуда от своего братана не денется. Теперь они дремлют морда к морде. Дров полно; не отходя от стоянки, я наломала такую кучу отсохших кедровых веток, что хватит просидеть всю ночь. Хорошо, что стоянка охотничья, в стороне от главных троп. На тех, где мы стоим с группами, за дровами приходится ходить за полкилометра, а мертвые ветки на ближайших деревьях обгладывают мгновенно.
Яркий, почти бездымный огонь отбрасывает нервные тени; над ним чернеют чайник и котелок. Две одноместные палатки стоят по разные стороны кедров. Посмотришь издали — нормальный лагерь маленькой группы, а не дурдом на выезде.
Тень побольше заслоняет костер, пульсирует, сокращаясь и вытягиваясь.
— Готово! — доносится слабый крик Аси.
Гречка все-таки отдает затхлостью.
— Подожди. — Я закапываюсь в сумку со специями.
— Да зачем…
Извлекаю пару пакетиков, подсыпаю в котелок. Ася недоверчиво тянет носом. Я отсаживаюсь на дальний конец бревна: там, где сидит Ася, пованивает тухлой кровью. Через столько лет запах остаться не мог, но я все-таки чую его.
Запах тухлой крови и чего-то еще, невыносимо притягательного и утраченного навсегда.
(кровь забивается под ногти волокна мяса застревают в зубах так вкусно почему так вкусно не хочу перестань не могу остановиться)
Может, кто-то уже в этом году разделывал здесь марала или козла. Я поспешно закидываю в рот ложку гречки, и запахи усяньмянь и сушеного чеснока приглушают самый прекрасный на свете привкус в сердцевине вони. Ася сгребает с бревна горстку липких листочков черной смородины, бросает в кипящую чернильно-черную жижу в чайнике. Сдвигает его в сторону от огня. Смородина пахнет оглушительно, и это помогает.
— Я не сумасшедшая, — сердито говорит Ася.
Мигом забыв про запахи, я стираю с лица даже тень сомнения и медленно киваю.
— Я не сумасшедшая, — повторяет Ася чуть спокойнее. — Я просто очень устала.
— От чего?
— От всего, — отрезает Ася и тут же слабо улыбается, извиняясь. — Не хочу возвращаться. Не хочу даже думать о возвращении туда. Вниз…
— Но тебя, наверное, ждут, — осторожно говорю я.
— Нет, — резко отвечает Ася. Слишком резко. С неожиданным любопытством спрашивает: — А тебя?
Я неопределенно машу рукой.
— Это другое дело. На базе сейчас все на ушах стоят, само собой, из-за нас обеих. Но дома… Я же работать уехала. До августа никто искать не будет. Связи нет, в деревню спускаться некогда, все такое.
— На базе же есть вайфай.
— Ага, есть, — усмехаюсь я и тут же думаю: зря. Как будто подзадориваю.
— Тогда ты, может быть, понимаешь. Там — безнадежность. Здесь… — Она поводит рукой, зажав в кулаке забытую ложку. — Здесь надежда и не нужна, это все не про нее. Здесь что-то очень хорошее, самое хорошее в жизни — совсем рядом, вот оно, под носом. Только в руки не дается, все время что-то мешает.
Ясен пень, мешает, спасибо тебе за деликатность, девочка. Костя говорил тебе, когда и куда идти. Генчик говорил тебе, когда и как общаться с конем. Я говорила тебе, что и когда есть…
— Не счастье, нет, — задумчиво говорит Ася уже как будто сама себе. — А главное — можно обо всем забыть, обо всем… волноваться только о погоде… А счастья, наверное, вообще нет, но я надеялась… но не вышло.
— Понятно, — киваю я. — И давно ты замыслила свой побег? — невозможно же удержаться. Но Ася только бросает на меня диковатый взгляд.
— Да какая разница? — раздраженно спрашивает она. — Не знаю. Давно. Недавно. — Ася задумывается, видимо, прокручивая цепочку событий. — Гена мне веревку дал, — с сомнением говорит она. — Когда мы уже собрались сегодня. Дай, говорит, в твой арчимак веревку засуну. Ну, ту, на которую он своего коня привязывает, чтобы остальных по утрам искать. Тут я и подумала…
Я хмыкаю. Представляю, как Генка шагает по охваченному сборами лагерю со смотанной веревкой в руках. Гена, помоги, Гена, подтяни, Гена, проверь, а веревка мешает, а просто дойти до своего коня и привязать ее к седлу не дадут, а бросишь где-нибудь — забудешь. И тут — ошалевшая от суеты туристка с пустыми арчимаками… Пристроил веревку, куда подвернулось, — и сдвинул последний винтик в и так уже разобранной голове.
Но не из-за одной веревки же! Должно быть что-то еще. Надо просто вспомнить. Когда я начала различать лицо Аси среди других лиц? Как и когда разговаривала? Что я вообще о ней знаю?