— Как с голодного края сегодня, — жалуется Ася.
— Это как раз нормально, — чтобы было удобнее говорить, я разворачиваюсь к Асе почти всем телом, упираясь рукой в заднюю луку и чуть свешиваясь набок. Тропа хорошая, никуда Караш с нее не денется.
— Ничего себе норма, — возмущается Ася. Она выглядит такой удивленной, что я смеюсь. — Ох, ведь все в группе жаловались, — вспоминает она.
— В каждой группе, — вставляю я.
— Ну да, я видела, как все маются. Думала, я такой молодец и все контролирую… А у него просто аппетит был плохой. А кстати, почему?
— Может, чемерицы перед походом объелся, только сейчас отошел, — ляпаю первое, что пришло в голову. Ася удивленно приподнимает брови, и я думаю: зачем врать, да еще и так неубедительно? Теперь-то зачем врать… — Ладно… — Я снова поднимаю Карашу голову. — Слышала, что у нас кони иногда гибнут зимой?
Ася чуть хмурится:
— Ну да, Гена рассказывал.
— Ну и вот.
Не хочу говорить дальше: как ни подай — прозвучит безумно. Казалось бы, мы уже пересекли черту, за которой нет смысла заботиться, насколько сумасшедшей выглядишь, но почему-то меня это до сих пор волнует. А Ася ждет продолжения.
— В общем, Суйла и Караш как раз из таких, — быстро говорю я, чтобы отделаться. — Их волки зимой съели. Лет пять назад.
Не знаю, какой реакции жду: испуга, недоверия, блуждающей улыбки в попытке понять, в чем соль шутки. Ася не реагирует никак. Она только становится чуть более сосредоточенной.
Может, она не поняла. Или поняла неправильно. На этой горячей и пахучей, как духовка с яблочным пирогом, поляне невозможно поверить в зиму.
А может, она не хочет разговаривать о том, почему теперь они — едят.
— Ветка, — говорит Ася, и я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы успеть пригнуться.
Звериная тропа, думаю я, пока мы, то и дело ложась коням на шеи, пересекаем очередную полосу кедров. Мелкий древесный мусор липнет к моей потной шее. Кто бы здесь ни ходил — он ниже самого малорослого всадника. Кто-то высотой с марала. Или медведя.
Саспыга примерно такого же роста, думаю я.
На следующей поляне тропа почти пропадает — остаются только изумрудные проплешины там, где выбитая копытами земля смогла прокормить лишь короткую, как жеребячья шерсть, травку. Здесь мягко, ровно, и в какой-то момент Ася оказывается рядом. Мы едем бок о бок, едва не задевая друг друга коленями. Кое-где видны извилистые проходы и круглые пятна примятой травы — то ли косульи, то ли маральи лежки; раздавленные жарки едва увяли: зверь ходил здесь совсем недавно. На всякий случай я посматриваю по сторонам: здорово было бы увидеть марала. Красиво. Радостно.
И не пришлось бы тревожиться, что кто-нибудь захочет убить его и съесть.
— Хочешь, расскажу про Панночку? — вдруг спрашивает Ася, глядя строго перед собой.
— Хочу, — осторожно отвечаю я.
— Только ты зря думаешь, что это была самозащита. Он хороший человек вообще-то. Был хороший. Никак не могу привыкнуть…
— И суток не прошло, — негромко говорю я, и она бросает на меня растерянный взгляд:
— Что? А, ты про это… В общем, он хороший. Так заботился обо мне…
— Какао по утрам приносил, — подсказываю я, понимая, что лучше бы заткнуться. Лицо Аси искажает болезненная гримаса.
— Да хоть бы и какао! — сердито восклицает она и поникает. — У нас все было хорошо, по-настоящему хорошо. Я не об этом сказать хотела, тут нечего рассказывать, все было обычно и больше не важно… Мы из-за сломанного замка познакомились, — говорит она, помолчав. — У моей подруги замок сломался, мы сидели под дверью, ждали ее брата и пытались открыть вино пилкой для ногтей. Там пахло котлетами, и в соседней квартире кто-то пилил гаммы на скрипочке, и на половине бутылки мы уже ржали, когда смычок скрипел, — ну, знаешь? Ужасный звук. А он приехал отремонтировать комп ее соседу, другу его папы… — Асино лицо разглаживается. Она улыбается. Случайность, совпадение, чудо, судьба… и сломанный замок приводит ее на дно ущелья, где ходят только звери.
А Панночка лежит мертвый на заброшенной стоянке, и испуганный матерящийся конюх роет ему могилу в полной камней земле.
— Мы хотели съехаться весной, чтобы не перетаскивать шмотки по морозу. Но весна так и не наступила, все стало как-то непонятно, я думала, может, вообще уедем, зачем возиться… В общем, до переезда так и не дошло. А потом… — она вдруг замолкает, закидывает руку за спину и остервенело скребет между лопатками. Под ее ногтями на футболке проступает влажное пятно. — Никогда не была аллергиком, а здесь прям хочется шкуру с себя содрать, — говорит Ася. — Наверное, какие-то цветы.
— Запросто, — соглашаюсь я и замолкаю. Я не хочу говорить про аллергию, и Ася понимающе усмехается.
— Знаешь, я никогда не была заметной, — говорит она. — Если бы он не споткнулся об меня там, на лестничной площадке… Мир не ловил меня, понимаешь? Я Неуловимый Джо. Мне приходилось самой за него цепляться. Я себя в него вговаривала, — она осекается, с подозрением взглядывает на меня. — Наверное, я кажусь тебе чокнутой.
Ну да, вот только сейчас, мысленно усмехаюсь я. Машу рукой: