Меня никто не видит (никто из тех, о ком я готова говорить вслух), но я по привычке каменею лицом. Лучше так: привет, это опять я. Туристку забыли, надо забрать. Тщательно отмеренная доза деловитости, приправленная самоиронией, защищает меня от меня (и от тех, о ком я не готова говорить вслух). Я щурюсь, осматривая поляны. В лабиринте тропок и стоянок под Замками можно кружить долго, хорошо бы сразу понять, куда ехать, а не петлять по следу.
Да ты смеешься…
Я могу различить только силуэт одинокого всадника на сером коне, движущегося к перевалу. Конь вроде бы еле тащится, но на таком расстоянии — толком не поймешь. По неловкой посадке видно: турист, не местный. Подробностей не рассмотреть, но вряд ли сегодня под Замками шатается еще один потерявший группу турист на сером коне.
— Ну что, — говорю я, и Караш разворачивает на голос мохнатое, окаймленное темным ухо. — Ты и правда так хорош, как кажешься? — Теперь оба уха Караша стоят торчком. — Только, пожалуйста, смотри под ноги!
…Тропа превращается в густую смесь глины, воды и щебня, серпантином ползет вверх между кустами ивы. Караш переходит на шаг, и я хлопаю его по влажной шее. После скачки горит лицо, дрожат мышцы и отдельно что-то мелко трясется в животе. Идиотизм, я уже не в той форме, мне не двадцать давно и даже не тридцать, а если бы… Камни. Корни. Арчимаки, между прочим, как только о кусты не оборвала, грохоту было — увидел бы кто, загнулся бы со смеху. Но тело, трясущееся, ослабевшее от сладкого ужаса тело вопит от восторга, и еще что-то — то, что замирает от счастья, когда я поднимаюсь к этим полянам, — вопит тоже.
— Да ты крутой, — говорю я Карашу.
Выше по тропе хлюпает, и я вспоминаю, зачем здесь оказалась. В серебристом ивняке мелькает серый конский круп, блестящий пуховик, похожий на халат. Русые волосы кое-как собраны в косицу, на спине темнеет небольшой рюкзак. (Весь поход твердили: не надо на коня с рюкзаком, так нет же…) Иногда Суйла оскальзывается, и тогда Ася заваливается вперед, хватаясь за переднюю луку.
— Э-э-эй! — ору я. Никакой реакции, и не удивительно: мокрый хруст под конскими копытами заглушает все, да еще и ветрено. — Давай догоняй, — говорю я Карашу.
Я ору свое «эй!» в третий или четвертый раз, когда Ася наконец оглядывается — резко, почти зло. Увидев меня, она слегка удивляется — и тут же кривится, как от кислого.
— Не туда едешь! — ору я. В горле уже саднит. — Не туда! Да стой же!
Ася отворачивается. Суйла ровно поднимается по тропе, и это начинает бесить: как она до сих пор не поняла, что ошиблась? Я сердито толкаю Караша, и тот переходит на рысь. Ася больше не оглядывается, и это уже совсем странно. Не расслышала? Не узнала — может, близорука? Да о чем она думает?!
Мне удается проскочить вперед по параллельной тропке и перегородить путь, так что Асе приходится остановиться.
— Ф-фух, — выдыхаю с сердитым смехом. — Я тебе кричу-кричу, ты же не туда едешь! И как тебя угораздило! — Меня колотит, и слова превращаются в невнятную скороговорку. Все еще посмеиваясь, я вытаскиваю сигареты. В голове звенит. — Ну, поехали. — Сигарета разгорается, и я разворачиваю коня. — Давай езжай пока передом, здесь не разойтись…
Я глубоко затягиваюсь, выдыхаю — ф-фух-х. Нашла. Догнала. Но Ася молчит, и это начинает действовать на нервы.
— Поехали, и так в темноте уже на базу придем, — нетерпеливо повторяю я и впервые сосредотачиваю взгляд на Асе. Та смотрит на меня без всякого выражения. — Ну, давай уже, — подталкиваю я.
— Нет, — говорит Ася.
— Что?! — от неожиданности я перехожу на мышиный писк.
— Нет, — повторяет Ася.
3
Вот они мы: две крошечные женщины на краю бесконечного плато. Если смотреть сверху — мы неотличимы друг от друга. Для тех, кто сейчас может смотреть сверху, мы пока даже не слишком отличаемся от редких деревьев. Кони под нами терпеливо ждут. Им все равно.
— В каком смысле — «нет»? — переспрашиваю я. Ася молчит. Ее «нет» — щелчок выключателя, прервавший нормальное течение жизни. В ее молчании слышно, как с тихим шелестом рушатся наши роли. Те, кто может сейчас нас видеть, слегка поворачивают головы. Тень их любопытства отзывается во мне азартной дрожью, которую я не хочу, не имею права замечать. Мне нельзя.
Я хватаюсь за единственную здравую мысль:
— На стоянке что-то забыла? Надо было сказать, нельзя же так…