Больше не торопясь, я еду напрямик через кучындашский газон. Огибаю озадаченно глядящего в пустоту бычка, отставшего от стада; обхожу доски, наваленные рядом с болотистым ручейком, — мостик собрались строить, что ли. Ленчик занимает половину полуразрушенного дома на краю урочища — во второй жил Елкин Свет, сушил на чердаке свои травы и корни, пока не сгинул в тайге лет пять назад: говорят, помер от старости на подъеме. Ни домом, ни огородом никто не занимался уже лет пятнадцать. Дворик у входа вытоптан и ощипан конями, но дальше к самым стенам подступают дикие заросли крапивы и конопли. Наташа говорит, что где-то в их глубине кроются грядки с луком, редиской и кабачками, но верится с трудом: невозможно представить, как Ленчик копается в земле.
Удивительно, но Ленчик дома. Ленчик вертит новые пута — зрелище почти гипнотическое. Я подъезжаю, когда он докручивает туго натянутый между его руками и столбиком моток нейлоновых веревок в плотный жгут. Если его отпустить сейчас — жгут размотается и снова превратится в сложенную в несколько раз длинную веревку. Но Ленчик не отпускает — он, придавливая рукой середину жгута, подходит к столбику, убирает ладонь, и происходит чудо: жгут наматывается сам на себя, складывается в две идеально соединенные ровные спирали. Петля на одном конце уже есть; на втором Ленчик завяжет толстый узел вместо пуговицы — и готово.
…Может, меня тоже кто-то скрутил, а потом, придерживая за середину, поднес к такой же скрученной Асе, и дальше все пошло само собой.
…Я паркую Караша у забора, отвязываю от задней луки желтый тент. Калитка скрипит, когда я толкаю ее, и Ленчик наконец поднимает голову.
— Какие люди! — орет он. — Ну, заходи давай, в дом заходи, не стесняйся… Давай, что ли, по чайку, я вот только с Кандыба, конишку искал, забегался, он еще и распутался где-то по кустам, а у меня запасных-то пут нет, кончились, ну, думаю, дай хоть чаю выпью, только вот путо новое накручу, а тут — опачки! — и ты едешь… Садись, садись…
Я бы лучше осталась во дворе — мне всегда больше нравится во дворе, если только не льет, — но не спорить же. В единственной комнате сумрачно и почти прохладно — видно, стены дома не успели прогреться с ночи. Стол под серой от налета сажи клеенкой с вытертым рисунком, микроволновка, на кровать навалена груда спальников. Густо пахнет табачным и кедровым дымом, кислым потом, вареным мясом. Вряд ли Ленчик здесь живет, жить здесь невозможно. Так, ночует изредка.
Я протягиваю тент, и Ленчик отмахивается:
— На кровать пока брось, потом разберусь…
Он включает захватанный металлический чайник, и тот немедленно начинает шуметь. На секунду я задумываюсь: что он делает, когда в грозу вылетает трансформатор и весь Кучындаш остается без света? Потом вспоминаю, что здесь должна быть печка.
Чай в огромной кружке — на белом фоне оранжевая с позолотой рябина, ультрамариновые листья; когда я была маленькой, из такой же пила моя бабушка. Печенье на потертом оранжевом блюдце с золотой же каемкой — я и не знала, что краска на такой посуде может протираться.
Ленчик нарочито шумно отхлебывает чай и с пристуком опускает на стол толстую красную кружку с рекламой растворимого кофе.
— Ну, говори, с чем пожаловала, — он упирается ладонями в колени, подается вперед. — Или ты просто в гости? Соскучилась типа?
— Ты же знаешь, и дня без тебя прожить не могу, — в тон отвечаю я. Ленчик ждет, и я, плюнув на дипломатию, бухаю, словно прыгаю в холодную воду (ледяную, пенную на камнях, розовую от крови из распоротой руки воду): — Там наверху саспыга ходит.
— О-о-о-о, нет, — Ленчик откидывается назад и машет руками, — ну уж нет, нетушки! Мне одного раза хватило вот докуда. — Он тычет темным пальцем в кадык. — Я дурак, что ли, опять лезть? Мало-мало не убился, забыла?
Я не забыла, я до сих пор вижу в кошмарах всадника, скользящего по крутой осыпи, и его запрокинутое лицо, опустевшее от ужаса. Ленчик улыбается во весь рот, и интонации у него — как будто речь идет о слишком бурной пьянке, но глаза не смеются. Глаза загнанные. Он отводит взгляд. Не то чтобы он боится меня — конечно, нет, — но я его напрягаю. Ему от меня неуютно, как будто он уже знает, что я попрошу объяснений. Заставлю вдаваться в подробности.
— У меня чуть крыша не съехала, пока я оттуда выскребся, — говорит Ленчик. Взгляд у него умоляющий: отстань, заткнись, — и я понимаю, что у меня язык не повернется разговаривать с ним напрямую. Я собиралась пробиться под броню его болтовни, но это все равно что вспороть живот испуганному зверю. Или наступить на него копытом — мимоходом, безразлично шагая по своим делам.
Но я все-таки делаю еще одну попытку — в обход, словно огибая болото.
— Мы с Санькой вчера ее чуть не взяли, — говорю я. — Из-под носа ушла.
Пристально вглядываюсь в его лицо: мелькнет ли одобрение? Досада? Но под маской глуповатого веселья Ленчик непроницаем. Может даже показаться, что он попросту пуст. Его рисунок начисто стерт о тропы, по которым он столько лет мечется без цели и смысла.