Я смотрю на Генку, и до него начинает доходить. Его добродушное обычно, раскрасневшееся от скачки лицо становится бледным и озверелым.
— Отойди, — одними губами произносит он, и я, не в силах разжать сведенные от напряжения челюсти, молча мотаю головой. Генку перекашивает от ярости. Он прицеливается, и я скалюсь в ответ. Он не выстрелит, я верю, что не выстрелит, верю, что не может выстрелить, и мне страшно, так страшно, что немеет лицо и внутренности уплывают куда-то вниз, вниз, под камни, в густое ядовитое марево
бешеное ядовитое марево в его глазах но я верю выстрела не будет верю в человека под ним
И Генчик, сплюнув, отводит ружье.
Я с присвистом выпускаю воздух сквозь сжатые губы, чувствуя такую слабость, что, не сиди я верхом, — свалилась бы. Еще ничего не закончилось: Генчик шарит глазами по камням, явно прикидывая, как половчее меня обойти. Может, когда он сдвинется с места, саспыга выйдет из ступора и сбежит. Я хочу оглянуться на нее, может быть, суметь наконец заорать, замахать руками, напугать так, чтобы как ветром сдуло, но тут краем глаза замечаю движение совсем с другой стороны.
Я успеваю повернуть голову как раз вовремя, чтобы увидеть ружье в Санькиных руках. Где-то далеко за ним маячит сам Санька, печальный, ошеломленный и погруженный в себя. Я не успеваю понять, что это значит. Грохочет выстрел, над головой что-то свистит. Эхо раскатывается по ущелью, и в зазорах между рокотом я слышу торопливый шелест лапок. Он промахнулся. Я знаю, что промахнулся, потому что запах саспыжьей крови свел бы меня с ума и я не смогла бы обрадоваться тому, что слышу: саспыга наконец убегает туда, где ее не достанут. Я открываю глаза, заранее ядовито улыбаясь Генчику, но моя ухмылка тут же вянет: он слишком явно изумлен. Я оборачиваюсь к Саньке. Тот опускает задранное к серенькому небу ружье, убирает его за плечо. Вид у него хмурый.
— Все, все, вниз ушла. Не бойся, не достанем уже, — криво улыбается он и укоризненно добавляет: — Говорили же на бо́шку не смотреть, блин, так нет, надо было все испортить.
6
Расстояние доедает многословные и неискренние оправдания Саньки («Ну промазал, и чё! А ты такой ни разу не лажал, рассказывай!»). Я уже выпала из зоны их внимания — просто скучная тетка, которая так некстати влезла в их дела, по глупости и неумелости растерялась и все испортила. Наверное, спустится теперь в Кучындаш, ее там поварешки заждались. Догадается поди, что хватит уже путаться под ногами.
Мне подходит. Я провожаю парней взглядом, пока они не превращаются в две смутные точки и не скрываются за деревьями. Только тогда я оседаю на ближайший камень и кое-как вытаскиваю сигарету, цепляя неловкими ногтями картон и надрывая бумагу.
Охота остановлена. Саспыга в безопасности — никто не будет искать ее на той стороне, дураков нет. Я защитила ее. Спасла. Это — то, что я должна была сделать?
Кажется, что все кончено, но это только иллюзия. Генка не успокоится, Санька даст себя уговорить, саспыга снова полезет на гольцы. Она не останется в ущелье, не захочет оставаться. Рано или поздно выберется, чтобы скользить по осыпям, все вверх и вверх, подальше от страшной трещины на дне нехоженого ущелья, не зная, что саспыге не дано выбраться с той стороны живой. Даже если Санька не даст убедить себя, что ему просто помстилось, — мало ли что чудится людям с похмелья. Даже если сумеет уговорить Генку. И, кстати, Костю — я вспоминаю, что он собирался подъехать, как только поднимет группу. Даже если они согласятся… Нет, это не сработает. Там кто-то шепнет, здесь — расскажет спьяну как прикол, а кто-то почует и сложит один и один, как почуял и сложил Санька… И не стоит еще забывать о невзрачных городских людях, раздающих охотникам телефончики, готовых отвалить огромные деньги за специальное — ну, вы понимаете — мясо.
Я не смогу сторожить ее вечно, это физически невозможно. Даже если вообразить такое — рано или поздно я не сумею ее загородить.
А главное, я не могу поверить, что все исправлено.
Я вытаскиваю куклу и заглядываю в ее карие, слегка безумные глаза. Глажу пальцем спутанные нейлоновые кудри на макушке. Кукла для говорения. Успокаивающая, защищающая кукла для вговаривания себя в мир, когда самой — никак. Я вспоминаю, как Ася пристраивала ее на колене. И как впервые попыталась ее сжечь — я тогда сорвалась из-за Панночки и кричала что-то про сущности, которые когда-то были разумными, кричала, что так нельзя, что я не такая… Кричала, потому что помнила охоту на саспыгу и знала: я — такая, именно такая, просто не хочу об этом знать.