Послышался звук, будто из фонтана вытекает вода. Все уже принялись танцевать. Стулья свалили в кучу в одном из приделов. Все шло гладко, только губная гармошка Лавра звучала недостаточно громко. Это один из карманных инструментов, которые хороши, чтобы закружилась по кухне пара или же две (зимними вечерами, воскресными, в дни праздника, когда парни и девушки утайкой встречаются), а в большом нефе ее было почти не слышно. Увидели, как Жантизон проскользнул за дверь. Все кричали: «Давай громче!» Лавр отвечал: «У меня скоро щеки лопнут!» Все пожимали плечами, плясать перестали. Жантизон вернулся. Последовали аплодисменты. Он был не один. «Браво! — Кричали. — Он сходил за папашей Крё, молодец!» Жантизон держал под руку маленького старичка. «Я сказал: „Берите аккордеон, я отведу вас к друзьям, так что уж постарайтесь!"» И все захохотали, папаша Крё был слепым и не знал, куда его привели. Казалось, он счастлив. Он начал потешно трясти головой, губы, растянувшиеся в улыбке, обнажали похожие на детские, розоватые десны. Он говорил: «Уж я постараюсь! Меня и просить не стоит. Видите, какой я веселый… Будет хорошо, все вновь пустятся в пляс!» Его обступили, а он даже не подозревал, какая это толпа, думая, что находится где-нибудь на сеновале или в одном из деревенских домов, как было всегда, когда за ним приходили (давая пятьдесят сантимов). Все увидели, как он берет аккордеон, где медные клавиши, а меж ними растягивается красивый мех из зеленой кожи: раз! — аккорд, раз! — аккорд! «Все готовы?» Забавно улыбаясь, сам весь сложившийся в гармошку, в старой шапочке из кроличьей шкурки, он проговорил: «Как приятно, так давно не играл!»
Его усадили возле колонны, принесли выпить. Вертя головой, он опустил ее к инструменту, старые худые пальцы задвигались столь быстро, что за ними едва можно было поспеть взглядом. Он качал головой и отбивал такт ногой. И то тихонько, то во весь рот улыбался в зависимости от сложности пассажа, но красивый мех из складчатой кожи, то растягиваясь, то сжимаясь или извиваясь, не замирал ни на мгновение.
Все закружились. Женщин было почти столько же, сколько мужчин, они танцевали, прижавшись друг к другу. Они раскраснелись, им тяжело было дышать. Неизвестно, почему их разбирал такой смех. Это уже не были наши старые, добрые, спокойные танцы, когда в конце мелодии или очутившись в темном уголке пытаешься похитить у танцевавшей с тобой девушки поцелуй, а она отбивается. Они танцевали, обнявшись столь тесно, что казалось, никогда не отойдут друг от друга. Они вертелись, словно от боли. А старый Крё все играл, по-прежнему улыбаясь. Едва доиграв мелодию (и залпом выпив стакан), он сразу же начинал следующую, — польки, мазурки, вальсы, — будто вихрь несется и ноги сплетаются, словно на ветру ветки. Были танцы, когда ходят по парам, держась за руки, такие танцы особого успеха не имели, тогда кричали: «Давай другою!», и порой падала свечка. Порой в церковь через разбитые стекла проникал порыв ветра, пламя свечей кренилось. И с той стороны, куда наклонялось пламя, скатывалась восковая слеза. Но будем кричать и смеяться! Пусть даже охрипнем, какая разница, ведь нам хорошо!
— Эй, Фелиси, ты идешь? Я жду тебя уже четверть часа!
— Иду, Луи, закружишь меня до упаду?
«Сорву воротник, мне так жарко!», «Ну, а я сниму пиджак!», «Я сброшу жилетку!» Они смеялись, некоторые, внезапно остановившись, распахнув руки, хохотали, и никто уже не знал, то ли это смех, то ли рыдания.