Двумя-тремя днями ранее крестьяне из окрестных мест еще приходили, приводя скот, привозя утварь и запасы съестного, которые могли уместить на довозках и на телегах, люди находили, где всех разместить. Теперь они организовались. Теперь это республика. Здесь все свои. Все защищаются. Они оставили всякую работу в полях и на виноградниках, у них больше времени, чем обычно. Они поочередно стояли на часах или устраивали собрания и выступали с речами в здании школы. Сегодня утром выступал Эдуар Паншо — и он тоже — перед тем, как отправиться с братом ловить рыбу, но другие остались.
— Так нужно, раз уж вы свалились нам на голову и нам надо вас как-то кормить!..
Говорил Паншо. Слышны были выстрелы.
Звонил школьный колокол, объявлявший об очередном собрании; они проводились три раза в день.
Дети с интересом смотрели. Женщинам тоже было забавно, они тоже смотрели.
Идут мужчины, набросившие поверх рубашек солдатские патронташи; на них большие камышовые шляпы с красными ленточками.
Трое здесь, трое-четверо — там. Серые рубашки, полотняные штаны, красные ленточки на камышовых шляпах, идут мужчины.
Вот эти трое назначены стоять на посту напротив железнодорожных путей и большой розовой фермы, которую все зовут Шапотан, — это Луи Бюше, Кортези, Делесер. Пониже, на большой дороге, еще пост.
— Вот так, так! — сказал Кортези.
Вытянув руку, он на что-то показывает, словно что-то поднял с земли и держит.
Это автомобиль, его только что задержали. Сидевшие в нем люди выходят, все укутанные, в пыльниках, платках, очках.
И Кортези:
— Дороги нет!
Протянутой рукой он словно приподымает дорогу и все, что на ней; всех, кто уже закончил свой путь.
Средь серого, под нависающим бурым — белизна, белесая дорога; рядом — луга, воздушные массы; позади — озеро:
— Все, конец!
Поскольку все договорились, что это конец.
Кортези смеется, и остальные двое, глянув, тоже. Затем они берутся за ремни ружей, встают поперек дороги.
В трехстах или четырехстах метрах перед ними — ферма Шапотан, из-за пыли ее плохо видно, хотя у нее и розовые стены. Однако у них хорошее зрение. Они сразу же заметили, что туда забралась целая ватага. Теперь так по всей деревне: шайки бродяг на ночь или две устраиваются в домах, которые обитатели вынуждены были оставить. Так, понемногу, оно побеждает, война выигрывает. И разруха также, они разрушают все, поджигая жилища, обдирая плоды с деревьев, a потом набрасываясь и на сами деревья. Эта шайка вышла из леса, они пробрались на ферму.
— Давай, Луи!
Кортези и Делесер кричат Луи Бюше, он лучший стрелок из троих. Бюше взял ружье.
Он опустил правое колено на землю, оперся ружьем о низкую стену, за которой укрылся, стал ждать.
Долго ждать не пришлось. Проникшие в дом пять или шесть человек уже выходят.
— Стреляй!
Шесть патронов в магазине, седьмой в патроннике, нужно лишь чуть откинуться…
— Браво, Луи! В самую точку! Ну, теперь, толстяк!.. Браво, Луи!.. Они не понимают, что произошло, вот смеху-то! Осторожно, Луи, тот, что на боку… Браво!
И снова:
— Браво!
В то время как недалеко отсюда, на дороге, люди, сложив руки, умоляют:
— Пожалуйста!
— Нет! Вам сказали!
— О, пожалуйста! Пожалуйста!
Но на посту ничего не желают слушать.
Автомобиль, который заставили развернуть, страшно трясется по крутой поперечной дороге. Остановился еще один, люди ждут, чего они ждут?
Мы тут у себя дома, вы не проедете!
Нечто вроде республики. Они сказали себе: «Останутся только свои!»
Деревни будто острова. Да немного неба над ними, они хотят, чтобы это было их небо.
Они сказали себе: «Что б ни случилось, будь как будет! Нужно попробовать выжить!» Мы упрямые, нас просто так не возьмешь. Нельзя работать в поле — что ж, найдем занятие дома. Работы мало не бывает. Они играют музыку молотками, молятся у наковален, извлекают ноты, шлепая по гвоздям, ровняют слова, колотушкой вбивая колья, выстраивают целые предложения, гоняя рубанок.
— Знаете что, я… — проговорил старший из двух Паншо, — я думаю, что… Все равно вы все сдохнете!..
Этим вечером, вновь отталкиваясь от берега:
— Да и сам я сдохну…
Может, он несколько перебрал. Он свесился всем телом через борт — в белом купальном костюме, с голой шеей, голыми руками, босой; широкоплечий, с длинными ногами, узкий в талии, — свесился всем телом через борт над озером, словно известковая стена под веткой платана, такой длинной, что, казалось, она висит в воздухе сама по себе; затем, подняв руку, брату:
— Что, идем?.. Привезем им поесть…
Раз уж все так складывается, не надо забывать о воде, о ее полях и пашнях, коли другие для нас закрыты…
По земле они продолжали ходить, неизвестно, к чему стремясь, но вместе, главное — вместе. Женщины навещали друг друга, мужчины помогали друг другу. Надо стоять на постах. К несчастью, много больных, но за ними ухаживают. Много умерших. Бог мой, слишком много умерших! Но их все еще хоронят. Мы делаем все, что возможно, пытаемся защитить себя, даже если и не нужно. Выстрел. Кто-то моет окна на кухне. Открывают все двери, все окна.