Из-за тумана деревни позади уже не было видно. На ней лежала поволока тумана, она скрывала от взора все за исключением колокольни. Там, внизу, перемещались потоки воздуха, и от них туманная поволока начинала двигаться, на поверхности возникало волнение, будто волны на озере, и вот от нее отделялся клок и двигался в вашу сторону.
Это походило на клубы дыма от трубки старика, курящего у стены. Один из дымных клочьев скользнул над Жаном, вот надвигался второй, они быстро множились.
Всем известно, как туман поднимается, во всяком случае, ему это было известно. И поскольку становилось все темнее и темнее, к остальному добавилось еще и чувство жуткого одиночества, он был отделен от других людей, сам по себе, наедине с собой этим вечером, на развилке дорог.
Одна продолжала подниматься, другая шла ровно, в стороне от откоса. Казалось, он еще мгновение колебался, затем ступил на ту, что шла ровно.
Он по-прежнему не знал, куда направляется. Ясно было лишь, что нужно идти, а когда он остановился, нужно было остановиться, теперь он двигался вновь, нужно было двигаться. И так он очутился в местечке Презим. В голове вертелись все те же мысли: «По четырнадцать часов работы летом, шесть часов отдыха, а хватает только на суп! На нас троих — всего одна комната! Это и есть справедливость? У других есть все, чего пожелают, у нас — ничего! Другим, когда понадобится обновка, достаточно лишь раскрыть кошелек. Мы же должны носить старье всю жизнь и даже после, в нем же нас и хоронят!
— Черт возьми! — он замахал кулаком.
Он остановился и, будто нарочно, оказался прямо перед полем, с верхней части по краю сбегала тропинка, словно шов, соединявший поле со склоном.
На поле не было ни единого дерева, ни куста, ни борозды — ничего, что могло бы служить ориентиром, за исключением трех-четырех больших остроконечных камней, разделявших пашню на более-менее равные прямоугольники.
Он смотрел на камни, не сводя глаз, но на самом деле взгляд был обращен внутрь. Его озарила идея: «Нужно лишь слегка передвинуть столбы, и мы перестанем быть бедными!»
Пять-шесть выигранных квадратных футов — не столь уж много, но послужит началом. Он задался целью перестать бедствовать, и неважно, какими средствами.
Мы были слишком глупы, пора показать всем, что мы поумнели. Он вновь огляделся по сторонам. Пошел в поле, обеими руками взялся за столб…
Прокричал ворон. Было слышно, как вдалеке скрипит ось телеги.
Когда он вернулся, уже стемнело. Жена варила суп. Он обнял ее.
Казалось, он стал прежним Жаном Людом. Вошла малышка пожелать родителям доброй ночи.
— Мари, подойди, — сказал он и посадил ее к себе на колени. — Мы любим папочку?
— О! Да!
На кухне было жарко. Хорошо закрыться в комнате, когда снаружи дует ветер и на дворе ночь. Мы сидим здесь, а наверху, в широкой трубе висят на прутьях колбасы и куски шпика, недавно забили свинью, и мы говорим: «Еда у нас есть!», «У меня есть дом, жена, дочка!», и на сердце тепло. На сердце спокойно, будто пташка в ненастье вернулась в гнездышко. Ничего больше не нужно.
Накрыли на стол, давно он не ел с таким аппетитом. Адель пошла уложить малышку.
Она вернулась, он позвал ее сесть рядом. Теперь и ей было жарко, она радовалась, глаза светились от счастья.
— Ну что, моя скромница, иди, я поцелую тебя в шейку, где тебе нравится. Ого, какая она у тебя красивая, и это — после двенадцати лет замужества! Иди же скорее сюда!
Ей надо было всего лишь чуть-чуть приблизиться. Настала тишина.
И вдруг:
— Послушай, а что бы ты сказала, если б мы вдруг разбогатели?
Она внезапно выпрямилась.
— Отвечай!
— Не понимаю, о чем ты.
— Как так? Чего ты не понимаешь? Я спрашиваю, обрадуешься ли ты, если мы станем богаты, такое ведь возможно?.. Ведь это будет, — он ударил кулаком по столу, — по справедливости!
Он продолжил:
— Мы уже давно бедствуем, пришла наша очередь!
И снова ей стало страшно.
*
В то время у многих женщин началась падучая.
Они шли по улице и вдруг останавливались. Падали навзничь, в уголках губ выступала пена, глаза закатывались.
Сложно было не заметить, что никогда столько бед не обрушивалось разом на жителей этой стороны. Но когда они принимались искать причины, меж ними наблюдался разлад. Одни утверждали, что это из-за воздуха; другие, что из-за воды в источниках; еще кто-то говорил, это из-за перемены погоды; а некоторые уверяли, что дело в эпидемии гриппа.
И только у Люка было собственное, отличное от других объяснение. Кстати говоря, оно и не менялось:
— У него лицо лгуна, — заводил Люк, — все его жесты — жесты лгуна!