Так почему же у рериховцев есть право на полемику с Церковью, а у христиан права на ответную полемику с ними быть не должно? Почему если оккультист обвиняет Церковь — то в этом видят проявление «широты взглядов» и «свободомыслия», а если христианин в соответствии со своими убеждениями вступает в ответную дискуссию с теософом — это подается как рецидив поразительной нетерпимости?
Оккультисты прекрасно понимают глубинную несовместимость своих учений с Евангелием Христа[1749]. Видит эту несовместимость и Церковь. Льва Толстого или Отари Кандаурова, когда они кощунствуют над нашей верой, почему-то никто не обвиняет в «фанатизме». Но если христианин встает на защиту своей святыни, его сразу обвиняют в «нетерпимости».
Самые резкие слова находят Елена Блаватская и Елена Рерих для приватных характеристик Православной Церкви. В подходящей компании или доверенному адресату теософы признавались в противоположности их учения учению Церкви. Так неужели у Церкви нет права со своей стороны обратить внимание на эти расхождения и аргументировать свою позицию? Неужели у Церкви нет права не допускать к своим таинствам людей, которые кощунственно к этим же таинствам относятся?
Если рериховцы с этим несогласны — значит в результате «синтеза науки и религии» логический аппарат мысли у них оказался малость поврежденным. Дело, впрочем, скорее не в логике, а в обычном у сектантов притуплении нравственного чувства. Добро — то, что хорошо для нас и нашей организации, нашего правого дела. Если речь идет о других — можно веротерпимо сказать: «Не следует смущаться никакими спорами между представителями разных религиозно-философских систем»[1750]. Но едва только христиане выразили готовность оспорить рериховские идеи — так тут не только смущение, но и возмущение проявило себя сполна.
Считали ли Рерихи свою веру тождественной вере Православной Церкви? — Нет. Что же странного в том, что со стороны Церкви последовало взаимное, ответное признание: «они вышли от нас, они перестали быть нашим»?
Но в ответ на соборное решение один из руководителей рериховского движения в России Валентин Сидоров (некогда уведший советских читателей на семь дней в Гималаи) пеняет патриарху Алексию: «Нравственный авторитет Церкви падает и не в последнюю очередь из-за того, что из гонимой она опять превращается в гонительницу»[1751]. Газета Сидорова публикует «Ответ мракобесам», звучащий так: «Сейчас воинствующие церковники, поправ заветы Христа, устраивают новый „крестовый поход“ против Учения Агни Йоги, против Елены Ивановны и Николая Константиновича Рериха. К ним подключился космополитический сброд из пишущей братии»[1752].
Н. А. Тоотс, главный редактор «Независимого рериховского журнала», также не может найти иного образа для оценки «многочисленных выступлений церковного публициста диакона А. Кураева, объявившего „крестовый поход“ против влияния восточных религий»[1753]. Честное слово — не объявлял. Ни словом, ни строчкой. Тем не менее, г-жа Тоотс считает, что мои лекции можно охарактеризовать словами С. Булгакова, сказанными им по поводу конфликта с имяславцами: «Сначала вопрос хотели хулиганизировать по методу митрополита Антония, газетной презрительной руганью, затем схватились за более реальное средство церковного единения — увещевания с помощью военной экспедиции и пожарной кишки. И сейчас тошно вспоминать об этом безобразии». Г-жа Тоотс комментирует: «Разве не подобными же методами действуют сегодня официальная Церковь и диакон Андрей Кураев? Притом, что объектом своего нападения они избрали не религиозное, а философское учение „Живой Этики“, ни одной своей строкой не отталкивающее людей от веры и Христа»[1754].
«Философичность» и «нерелигиозность» «Живой Этики» мы уже видели. В каких реальных отношениях находится теософия с христианской верой — тоже. Что же касается методов дискуссии, то их также затруднительно признать «подобными» тем, что описывал Булгаков. Движение имяславцев возникло в русском монастыре в Греции (на Афоне). Несколько тысяч монахов пришли к убеждению, что имя Христа есть сам Христос. Синод осудил это мнение как «ревность не по разуму», как чрезмерное благочестие. Если оккультизм просто не признает божественности Иисуса[1755], то афонские имяславцы считали божественным даже Его имя. Ничего похожего на кощунства оккультистов они не исповедовали. И все же увещания Синода монахи не послушались. Конфликт разгорался, и тогда, чтобы не разорвалась связь огромного (с несколькими тысячами насельников) русского монастыря на Афоне с русской Церковью, было принято решение о смене игумена монастыря. Монахи не приняли нового настоятеля. И тогда власти решили провести на Афоне полицейскую акцию. Был привезен новый настоятель, новые монахи, а активные «имяславцы» были увезены с Афона и расселены по российским монастырям.
