И тогда, в новом опыте поклонения не-Богу, в новом мистическом опыте предстояния тем духам, что не признают Творца, человек познает, что даже не в себе он должен найти „источник высшего наслаждения“. Вот что обещает таким искателям духовных приключений Елена Рерих: „Никакой библейский Бог-Вседержитель, якобы сотворивший Землю и все звезды и Луну, чтобы светить ей, не может сравниться в Красоте и Истине с представлением Мощи и Ведения Великих Разумов, стоящий на ступенях Лестницы, Вершина которой теряется в Беспредельности“[485].
Христианская любовь к Богу высмеяна, но лишь затем, чтобы явить собственную „Песнь песней“: „Урусвати, Дочь Моя… Урусвати чует. Урусвати знает. Урусвати явит. Урусвати явлена чудо на земле зажечь“, — кокетничает с Еленой Рерих ее космический наставник[486].
И первой своей обязанностью этот новоявленный духовный наставник считает оповещение человека о том, что ему больше не нужно молиться словами „Отче наш“. Христос зря утешил человечество тем, что у него есть Отец. Оккультизм принес иную весть — „человечество есть великая Сирота“[487].
Но чтобы человек не слишком рано заметил, на что именно предлагается ему променять евангельскую веру в Христа-Спасителя, теософские трактаты заполняются псевдобогословским порожняком. „Бог, боги, божественное, божественные сущности“ и т. д., — подобные синонимические выражения в невообразимой и какой-то нарочито неряшливой неточности пестрят в сочинениях Штейнера, отливая разными оттенками, временами даже почти до теизма, но как правило, самого решительного пантеизма или космотеизма, даже политеизма или, что в данном случае есть одно и то же, и атеизма», — передает о. Сергий Булгаков свое впечатление от работ Штейнера[488]. То, что отцу Сергию показалось «неряшливой неточностью», мне представляется сознательным приемом. Пусть встречает человек знакомые слова в незнакомом контексте, пусть не замечает поначалу, как потрошатся смыслы этих привычных слов и как постепенно нагнетается в них новое содержание. Тогда он уже не удивится, обнаружив, что прежние слова уже больше и не нужны, потому что для их новых смыслов уже найдены другие слова и другие образы.
Итог оккультных игр в «борьбу с антропоморфизмом» и в «расширение человеческого сознания за рамки традиционных представлений о добре и зле» недвусмысленно подвел Николай Гумилев, отдавший в свое время дань увлечению теософией:
За пантеистическим мифом, за мифом о всеедином монизме бытия в конце концов реет тень люциферова крыла.
Теперь я почти не буду давать комментариев. И так понятно, что апология Люцифера не может вызвать симпатий у христиан. Но все же интересно, что истинный вдохновитель теософских писаний все же не смог удержаться от того, чтобы не представиться почти официальным образом. Сопоставление же рериховской апологетики первородного греха и действия Сатаны в Эдеме я приведу в специальной главе.
Итак, первое слово для изложения теософской демонологии, естественно, Блаватской: «Demon est Deus inversus». — Каббалистическая аксиома; буквально «дьявол есть перевернутый бог», что означает, что не существует ни зла, ни добра, но те силы, которые создают одно, творят и другое, в соответствии с природой материалов, на которые они воздействуют[490].
Е. Блаватская считает, что «если проанализировать его (Люцифера) бунт, то нельзя найти в нем ничего более дурного, чем требование свободной воли и независимой мысли. Этот эпитет, „мятежный“, является теологической клеветой, подобной клеветническим измышлениям фаталистов о Боге, которые делают из божества „Всемогущего“ — дьявола, еще более дурного, чем сам „мятежный“ дух; всемогущего Дьявола, который хочет, чтобы его приветствовали как всемилостивого, когда он проявляет в высшей степени дьявольскую жестокость»[491].
Мы уже видели выше, как Блаватская толкует падение Люцифера: он отказался творить земного человека — но тем самым… спас его.
И здесь, по ее собственному признанию, мы слышим «основную ноту Эзотеризма»[492]. Вот в какой симфонии она звучит: когда «ангелам было приказано творить», «Группа „огненные Ангелы“ восстала и отказалась присоединиться к своим товарищам Дэвам. Экзотеризм индусов изображает их в виде йогов, благочестие которых внушило им отказаться от „творения“, ибо они хотели вечно оставаться кумарами, „девственными юношами“, чтобы, если возможно, опередить своих товарищей в своем продвижении к Нирване. Но, по эзотерическому толкованию, это было самопожертвованием во благо человечества… Естественно — даже с точки зрения мертвой буквы — рассматривать Сатану, Змия в Книге Бытия как истинного создателя и благодетеля, Отца Духовного Человечества»[493].
