На дачной скрипучей верандеВесь вечер царит оживленье.К глазастой художнице ВандеСлучайно сползлись в воскресенье Провизор, курсистка, певица, Писатель, дантист и певица.«Хотите вина иль печенья?»Спросила писателя Ванда,Подумав в жестоком смущенье:«Налезла огромная банда! Пожалуй, на столько баранов Не хватит ножей и стаканов».Курсистка упорно жевала.Косясь на остатки от торта,Решила спокойно и вяло:«Буржуйка последнего сорта». Девица с азартом макаки Смотрела писателю в баки.Писатель за дверью на полкеНе видя своих сочинений,Подумал привычно и колко:«Отсталость!» – и стал в отдаленьи, Засунувши гордые руки В триковые стильные брюки.Провизор, влюбленный и потный,Исследовал шею хозяйки,Мечтая в истоме дремотной:«Ей-богу! Совсем как из лайки… О, если б немножко потрогать!» И вилкою чистил свой ноготь.Певица пускала руладыВсе реже, и реже, и реже.Потом, покраснев от досады,Замолкла: «Не просят! Невежи… Мещане без вкуса и чувства! Для них ли святое искусство?»Наелись. Спустились с верандыК измученной пыльной сирени.В глазах умирающей ВандыЛюбезность, тоска и презренье — «Свести их к пруду иль в беседку? Спустить ли с веревки Валетку?»Уселись под старой сосною.Писатель сказал: «Как в романе…»Девица вильнула спиною,Провизор порылся в кармане И чиркнул над кислой певичкой Бенгальскою красною спичкой.
1910
<p>Кухня</p>Тихо тикают часыНа картонном циферблате.Вязь из розочек в томатеИ зеленые усы.Возле раковины щельВся набита прусаками,Под иконой ларь с дровамиИ двугорбая постель.Над постелью бывший шах,Рамки в ракушках и бусах, —В рамках – чучела в бурнусахИ солдаты при часах.Чайник ноет и плюет.На окне обрывок книжки:«Фаршированные пышки»,«Шведский яблочный компот».Пахнет мыльною водой,Старым салом и угаром.На полу пред самоваромКот сидит как неживой.Пусто в кухне. «Тик» да «так».А за дверью на площадкеКто-то пьяненький и сладкийНоет: «Дарья, четвер-так!»
1922
<p>Литературный цех</p><p>В редакции толстого журнала</p>
