«– Настоящий кабальеро не должен, не может снести такое оскорбление!Услышав, что речь идет о настоящем кабальеро, Анастасио наклонил голову, понюхал розу у себя в петлице и сказал с улыбкой:– Я раздавлю эту гадину…»
– Настоящий кабальеро не должен, не может снести такое оскорбление!
Услышав, что речь идет о настоящем кабальеро, Анастасио наклонил голову, понюхал розу у себя в петлице и сказал с улыбкой:
– Я раздавлю эту гадину… Эй, мальчик!
Он вынул из кармана дуро, чтобы заплатить слуге, потом еще две золотых монеты – постоянный и неприкосновенный капитал, который он всегда косил с собою; он отдал дуро слуге и, не дожидаясь сдачи – в данном случае, по его мнению, следовало быть рассеянным – вышел из «Ковчега».
«Ковчег» – было название причудливое и бессмысленное, название-абракадабра, как выразился один из завсегдатаев этого казино. Здесь собиралось все самое аристократическое и элегантное, что только было в Сидерии весь цвет ее высшего общества и те, кого хроникер «Сидерианского курьера» в своих статейках, написанных в стиле модерн и отдававших бульварным душком, именовал gentlemen, sportsmen, clubmen, bonvivants, blas'es, comme il faut[1] и т. д. в том же духе, словом – самые почтенные кабальеро герцогского города.
Один из них вывез из Германии, где он прожил полтора года, слово «филистер». С тех пор завсегдатаи казино стали награждать этим прозвищем всех неотесанных буржуа.
Завистники, педанты и глупцы утверждали, что в «Ковчеге» собираются самые ограниченные умы города и что выбраться им из бездны пошлости так же трудно, как было трудно барону Мюнхгаузену вытащить себя за уши из болота, в которое он свалился.
Злые языки – а их было более чем достаточно! – выделяли в теплой компании завсегдатаев «Ковчега» группу непритворных кретинов и бандитов, группу бандитов, притворявшихся кретинами, и, наконец, группу кретинов, притворявшихся бандитами.
Не станем, однако, обращать внимание на эту болтовню: собака лает – ветер носит; вернемся лучше к Анастасио. Выйдя на улицу, наш герой остановился на мгновение перед наемным экипажем и сделал вид, будто раздумывает: надо или не надо брать коляску. В конце концов он сказал себе: «Нет, в этом случае не пристало ехать в экипаже. Пешком! Только пешком!»
Повозка, проезжавшая мимо, забрызгала грязью его панталоны. Первым ощущением Анастасио, вызванным этой катастрофой, была безутешная скорбь, та самая, какую, должно быть, испытывает горностай, запятнав беспорочную белизну своего меха. Однако Анастасио вовремя вспомнил об обиде, пожиравшей его сердце, и решил оставить без внимания фатальный комок грязи.
Если бы Анастасио был хоть в какой-то степе ни философом, если бы ему была свойственна эта слабость, недостойная истинного кабальеро, – о! он пустился бы тогда в глупые размышления относительно символики Природы. Но вся его философия сводилась к одному строго практическому тезису, гласившему, что мир создан богом для человека, а человек создан для чести и что вся вселенная представляет собой огромный «Ковчег».
Дойдя до здания, где помещалась редакция «Шмеля», он остановился, постоял перед дверью, на которой был нарисован огромный шмель, затем вынул свой надушенный платок (он постоянно душил платки, несмотря па колкости многих завсегдатаев казино, считавших, что носовые платки должны служить скорее практическим целям) и поднес его к носу.
Из редакции доносились голоса спорщиков. Среди них особенно выделялся один;
– А я еще раз повторяю – из всех глупостей, которые выдумали бездельники, чтобы как-то убить время и придать себе весу, самой бессмысленной является понятие чести. Люди почему-то говорят о благородстве льва, этой вреднейшей из тварей, а я считаю, что осел гораздо благороднее. Скорее всего именно кровожадный хищник лев выдумал понятие чести, а вот понятие долга выдумал бедный осел, вьючное животное. И, кроме того, сеньоры, откуда вы взяли, что защищаться когтями и зубами, как это делает лев, благородно, а защищаться силой и быстротой своих ног, как это делает заяц, или хитростью, как лиса, или малым размером, как мошка, или окраской, как хамелеон, не благородно? Ведь тот же бог, который дал когти и клюв орлу, дал ничтожно малые размеры мошке и способность менять окраску хамелеону. Все глупцы…
Слушая эти речи, Анастасио то сжимал, то разжимал кулаки, покручивал усы и наконец, вознегодовав на всю эту ученую галиматью, поднял трость, как поднимают свечу во время религиозной процессии, открыл дверь и вошел в редакцию.
Переступив порог, он выставил вперед ногу, чтобы каждый мог видеть и оценить символический комок грязи на его брюках, и сказал:
– Кто здесь рисует карикатуры, в этой вашей… газете?
– Добрый вечер.
Добрый вечер. Кто здесь карикатурист, я спрашиваю?
– Я! – откликнулся молодой человек, занятый изготовлением бумажных птичек.
– Так это вы рисуете такие пакости в вашей… газетенке? – снова спросил Анастасио.
– К вашим услугам.
Тут Анастасио взглянул на стол и увидел лежавшего на нем бумажного голубя. Он почувствовал желание разодрать в клочья его творца, но сумел взять себя в руки. Для этого ему пришлось наклонить голову и вдохнуть запах розы – о, невинный цветок! Затем он снова спросил:
– Стало быть, вы автор этой отвратительной карикатуры?
