Я остановился посередине моста, наслаждаясь видом. Восточный и южный Город громоздился за древними стенами, и сверкающие храмы на вершинах холмов придавали ему сходство с домом богов. Игры детей подо мной делали всю сцену идиллической, словно из пасторальной поэмы. Каким обманчивым все это было! Но я помнил, как сам играл здесь ребенком в день после Сатурналий. Мост тогда был деревянным, но все остальное не изменилось. Здесь, в воде, справлялся настоящий праздник, в котором дети знати и простолюдинов, рабов, свободных и чужестранцев – все были равны. Нам тогда еще только предстояло постичь суровые и горькие стороны взрослой жизни.
А может быть, я идеализировал память о детстве. В детях есть своя жестокость, которая помогает им справиться с собственными страхами. Я продолжил путь, зная, что не рожден для того, чтобы быть поэтом.
Храм Асклепия обладал безмятежностью, возможной только в храме, стоящем на острове. Величественный, полный чувства собственного достоинства, он возвышался над необычными стенами в форме корабля, опоясывающими длинный, суживающийся на конце остров и завершающимися тараном и рулем – и все это из камня. Зеленые насаждения на храмовых землях относились к числу самых прекрасных, какие только можно увидеть в Городе и его окрестностях. Особенно статными были кедры, вывезенные из самого Леванта.
Я прибыл как раз в тот момент, когда жрецы и служители завершали утреннюю церемонию, включавшую в себя принесение в жертву традиционного петуха. Церемония проводилась на греческий манер, и текст произносился только на греческом, на диалекте Эпидавра, откуда бог врачевания явился в Рим. Я заметил Асклепиада среди прислуживавших на богослужении, и стал ждать, когда ритуал завершится.
– А, Деций, – сказал он, когда я перехватил его взгляд. – Полагаю, тебе нужно средство от похмелья?
– Ничего подобного, – гордо ответил я.
– По крайней мере, ты научился умеренности. Пребывание на Родосе, должно быть, пошло тебе на пользу.
– Защити меня от этого все боги! Нет, я просто был слишком занят прошлой ночью, чтобы выпивать. Я пришел, чтобы поговорить с тобой насчет моего расследования.
– Замечательно. А то день уже начинал казаться скучным… Пошли со мной.
Мы вошли внутрь и отыскали скамью под одним из кипарисов. Асклепиад смахнул с нее несколько листьев, и мы сели.
– Теперь расскажи мне всё.
Я пересказал ему описанные Клодией симптомы, которые были у Целера перед кончиной, и он внимательно меня выслушал.
– Боюсь, это очень мало мне дает, – сказал наконец медик. – Мне хотелось бы посовещаться с Аристоном из Ликии, но ты, возможно, слышал, что его больше нет.
– Чистая правда. Я сам надеялся тщательно его расспросить. Не только насчет событий, сопутствовавших смерти Целера, но и о том, лечил ли его Аристон при каких-нибудь других обстоятельствах. Клодия необязательно должна была об этом знать.
– Супруги были не очень близки?
– Честно говоря, именно так.
– Мне не очень нравился Аристон. Он слишком любил деньги и в погоне за ними мог сбиться с прямой дороги Гиппократа.
– У меня тоже имелись подозрения насчет этого человека.
Я рассказал Асклепиаду об убийстве Гармодии и об одном беспокоящем меня обстоятельстве: убийство произошло незадолго до того, как Аристон, предположительно, утонул.
– Ты, случайно, не обследовал его тело после того, как его нашли? – спросил я.
– Нет. Я присутствовал на его похоронах, но ничто не указывало на преступление, поэтому все мы решили, что он попросту утонул. На голове у него была рана, но все подумали, что он свалился с парапета и ударился головой об одну из опор моста, прежде чем угодить в воду. Это случилось после пира, и, если он слишком много выпил, такая судьба не давала повода для подозрений.
– Аристон был нашим семейным врачом, но вряд ли я когда-нибудь с ним встречался. Он, наверное, лечил мою мать во время ее последней болезни, но я тогда находился в Испании.
– Ты бы запомнил его, если б увидел. Это был заметный человек, очень высокий и худой, и он улыбался чаще, чем требовалось, чтобы продемонстрировать дорогостоящую работу египетских дантистов.
Все во мне запело, как спущенная тетива.
– Египетских дантистов?
– Да. Вот тут, – Асклепиад оттянул пальцем свою нижнюю губу, – у него было два искусственных зуба, скрепленных золотой проволокой. Превосходная работа, могу добавить. Никто в Риме не обладает таким мастерством. Для этого нужно отправиться в Египет, и Аристон любил напоминать людям, что читал лекции в Александрийском музее. Как и я, – самодовольно добавил врач.
Но я уже не слушал. Я поднял руку, заставив его замолчать, и рассказал о том, что узнал от Аскилты, а он только что не хлопал в ладоши и не потирал их, ликуя. Потом, конечно, ему понадобилось вытянуть из меня остальную историю, и при каждом новом ужасном откровении он смеялся. Иногда я гадал – что за человек этот Асклепиад?
– Изумительно! – провозгласил он. – Не просто убогое отравление, а древний культ с человеческими жертвоприношениями и грязная политика в придачу!
