Настал день, когда все было готово к свадьбе Шаляпина с Торнаги. Распределили роли, чтобы свадьба была настоящая, традиционная, как встарь, бывало, на Руси, даром что невеста итальянка. Варвара Ивановна Страхова и Леля Винтер были дружками невесты. Венчальную икону, по обряду, должен был везти в церковь мальчик, но мальчика не нашлось, и ее везла дочь Соколовых. Савва Иванович был посаженым отцом невесты, свидетелями – Николай Иванович и Арцыбушев, шаферами – Коровин, тенор Сабинин, Кругликов и Рахманинов.
Всей компанией отправились в соседнее село – Гагино, в двух верстах от Путятина, где и состоялось венчание в маленькой сельской церквушке.
Рахманинов, как самый высокий из шаферов, держал венец над головой Шаляпина. Но Шаляпин был еще выше, у Сергея Васильевича онемела рука, и он надел венец на голову Шаляпина.
Обряд свершился в полдень. После этого всей гурьбой вернулись в Путятино и устроили пир. И если обряд был подчеркнуто традиционным, то пир был совсем не похож на обычный: расстелили на полу ковры, уселись на них по-турецки, на них же расставили яства, беспрерывно приносили из погреба бутылки с вином, шутили, хохотали, притащили в комнату охапки полевых цветов. И так пировали до поздней ночи.
Наконец проводили Шаляпиных в отведенные им покои.
А рано утром под окном новобрачных устроили страшный шум, трескотню: били в печные вьюшки, барабанили в донья ведер, свистели в самодельные свистульки.
Рахманинов дирижировал всем этим чудовищным оркестром, а Савва Иванович – впереди всех – кричал:
– Какого черта вы дрыхнете? В деревню приезжают не для того, чтобы спать. Пошли в лес за грибами.
И веселье продолжалось весь следующий день.
После женитьбы Шаляпин покинул «Егерский домик». Ему с женой отвели комнату в большом доме Любатович, и жизнь потекла тихо и размеренно, в серьезной работе. Продолжали репетиции. О «Виндзорских проказницах» и «Анджело» на время забыли, все внимание сосредоточили на «Борисе Годунове». Савва Иванович все больше пристращался к русской музыке: к Бородину, Римскому-Корсакову, Мусоргскому. Рахманинов очень способствовал этому. Сам он, ученик и почитатель Чайковского, начал все больше увлекаться музыкой Римского-Корсакова, которую, в отличие от музыки Чайковского, считал музыкой интеллектуальной.
Оставшись один в «Егерском домике», он еще серьезнее, еще вдумчивее втянулся в свою работу над фортепианным концертом. Он чувствовал, что творческие силы вернулись к нему. К началу осени концерт был готов, и Рахманинов испытал удовлетворение от своей работы.
Подготовка опер завершилась. Под руководством такого музыканта, каким был Рахманинов, музыкальная часть была отработана блестяще.
Савва Иванович по многу раз проходил с каждым артистом его роль, обдумывал мизансцены, и тут же на вольном воздухе мизансцены эти разыгрывались. Коровин окончил свою часть работы: эскизы декораций и костюмов были готовы и Мамонтовым одобрены.
Это было чудесное лето: теплое, сухое, какое не часто выпадает в лесистом Владимирском крае. Лишь иногда редкий грибной дождик загонял всех домой, и тогда пели или мирно беседовали, а Рахманинов организовывал преферанс.
К середине сентября погода испортилась, да и, правду сказать, работа окончилась. Все собрались уезжать. Савве Ивановичу нужно было подготовить к сезону здание театра, вместе с Коровиным организовать художественную часть.
В начале октября все собрались в Москве. Но Рахманинов, набрав темп в композиторской работе, начал тяготиться оперой и со свойственной ему прямотой сказал об этом Мамонтову. Савве Ивановичу жаль было терять такого блестящего музыканта, но он понимал Рахманинова. Нет для человека, если он чувствует в себе творческую силу, большего счастья, чем счастье творчества. Скрепя сердце он отпустил Рахманинова. Рахманинову тоже жаль было расставаться с этими талантливыми людьми, с которыми он так сжился, которые, в сущности, помогли ему вновь обрести себя.
Но теперь он хотел одного – покоя для серьезной, вдумчивой работы. Он как-то сказал Любатович, что с радостью уехал бы «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов».
Татьяна Спиридоновна, смеясь, сказала, что в Саратове у нее деревни нет, а вот если Сергей Васильевич ничего не имеет против, то в Путятине он может поселиться на всю осень и на зиму. Рахманинов с радостью принял приглашение и прожил в Путятине несколько месяцев совершенным отшельником и работал там с упоением. Одиночество его разделяли только три великолепных сенбернара: Белан, Салтан и Цезарь. Они к Рахманинову привязались истинно по-собачьи. Этот сухой и суровый на вид человек нежно любил животных. Когда весной Рахманинов уезжал из Путятина, Любатович подарила ему щенка, которого Сергей Васильевич назвал Левко и нежно любил.
Третий сезон Мамонтовской оперы 1898/99 года начался с опозданием.
Солодовников все никак не мог достроить сгоревшую часть театра так, чтобы и денег ушло поменьше, и пожарная комиссия была ублаготворена.
