При хроническом безденежье Михаил Александрович в августе уже совершил длительную поездку в Казань, к больному отцу, которому пришлось выйти в отставку. Александр Михайлович служил председателем казанского военно-окружного суда, он хоть и расстался со службой в чине генерал-лейтенанта, средств к существованию кроме пенсии не имел, а семья у него была немалая.
В Москву Врубель устремился не от обиды на Прахова и не ради товарищества, единения с молодыми силами искусства. И не от нищеты бежал он в Москву, хотя временами в кармане у него было всего пять копеек.
Врубель прибыл в Москву с единственной целью: быть рядом с итальянкой, циркачкой Анной Гаппе.
Эта история уже потому романтическая, что «романа» не существовало. Артистка была верна супругу, и любовь Врубеля выражалась в одном донкихотском преклонении перед дамой, перед Красотою.
Серов и Коровин, кстати, не видели в Анне Гаппе выдающихся достоинств да и красавицей не признали.
Костя Коровин и привел Врубеля к Мамонтовым.
У Мамонтовых было светло и людно. Близился Новый год, а Савва Иванович в соавторстве с Сергеем Саввичем сочинил драму «Саул», собирался ее поставить, как в былые радостные времена.
Гости попали за стол, шло чаепитие. Обсуждали литературные достоинства драмы. Врубель взял листок пьесы, прочитал глазами:
Давид.
Ионафан.
Беги скорей, Давид, отец сюда идет!
— Что скажете? — спросил Савва Иванович. — Я, разумеется, не о драме, а о качестве стиха?
— Возвышенно.
— Это хула или одобрение? У современной молодежи понятия иные, чем у нас, седеющих и лысеющих.
— Это одобрение, — сказал Врубель. — После Пушкина и Лермонтова русская литература все время катится по наклонной. Первейшее качество поэзии — возвышенность.
— А если эта возвышенность отсутствует в самой жизни?
— Грубости и низости во времена Гомера и Овидия было значительно больше, ибо многие народы жили как дикари, — ответил Врубель и увлекся. — Помните Вергилия? «Снег идет по всему воздуху, гибнут стада, большие туши быков стоят, окруженные снегами, и олени густыми стадами увязают в новых снежных скалах, из которых едва виднеются верхушки их рогов».
Врубель смотрел перед собой, в чашку чая, но голос его, сначала тусклый, словно бы наливался серебром, и его слушали, умолкнув, не дотрагиваясь до чая.
— «Тут на них не натравляют собак, не расставляют сетей, не обращают в бегство, дрожащих от ужаса, пуническими стрелами, но бьют в упор железом, пока они тщетно стараются пробить грудью противостоящие горы снега, убивают тяжко ревущих и весело уносят домой с громкими криками. Сами жители проводят свои безмятежные досуги в вырытых пещерах глубоко под землею, прикатывают к очагам собранные дубы и целые вязы и предают их огню. Здесь они проводят ночи в играх и весело заменяют в чашах вино кумысом и кислым соком рябины. Таково свободное племя, которое под гиперборейской медведицей поражается дуновением рифейского Евра и прикрывается щетинистыми рыжими шкурами животных».
— Я жалею, что написал о Сауле, надо было написать о скифах, — сказал Савва Иванович.
— Да, — согласился Врубель, — жизнь скифов была дикой, но возвышенной, и потому эту жизнь воспевал лучший из поэтов.
В тот день Врубель немало удивил Савву Ивановича. Раскритиковал «Христа перед народом» Антокольского, утверждая, что это не искусство, а когда Мамонтов возразил, подчеркнув «а это всем нравится», сказал, как отрезал:
— Вот и плохо, что всем. Когда нравится всем, значит, в произведении отсутствует таинство жизни. Значит, оно умерло, не родившись.
Савва Иванович смотрел на Врубеля с любопытством.
— Прахов почти с восторгом говорил о ваших работах в Кирилловской церкви… Вы, видимо, недавно в Москве. Мастерской еще нет, должно быть. Вот вам этот кабинет для возвышенного искусства.
Врубель развел руки:
— Просторно. И света, должно быть, много. Здесь любой холст поместится. Я мог бы писать «Демона».
— Вольному воля. Но грядет Новый год, а значит, и «Саул». Нужны декорации. Это ведь тоже возвышенно. Древние евреи, великие страсти… Вы писали для театра?
— Матушка Серова увлекла однажды сочинить декорацию для «Уриэля Акосты», но дело сошло на нет.
— У нас на нет сойти дело никак не может, — сказал Савва Иванович. — Перебирайтесь с пожитками в этот кабинет и — за работу. Времени осталось не так уж и много. Антон поможет, подскажет. Он — старый театрал. О цене, думаю, сговоримся.
