Мы вышли из церкви только на заре и поздним утром возвратились к обедне. Мы облачили нашего владыку Патриарха на упомянутом возвышении, и, когда пришел царь, владыка сошел встретить его. Царь, приложившись к иконам, подошел и поклонился владыке, а он осенил его крестом, и царь пошел и стал на своем месте. Начали Часы до отпуста; при начале (обедни) я произнес ектению по-русски таким образом, что привел (всех) в изумление: чтение московитов — басистое, грубое, а я возгласил ектению тонким греческим напевом, так что царь немало изумлялся и дивился на меня. Певчие при каждом прошении обыкновенно поют «Господи, помилуй». Царь не позволил им возвышать голос, дабы различать, что я говорю, и, как мне сказали потом присутствующие, кивал головою с видом удивления. Когда я кадил во время Апостола в Царских вратах крестообразно, то, не зная, что они имеют обыкновение кадить прежде всего месту, где мощи святого, я кадил сначала царю, а он показал мне пальцем со своего места, давая знать, чтобы я кадил сначала месту святого. Я смутился, сделал так, а ему кадил после. Затем я вышел и прочел Евангелие на воскресенье — Закхея, по-гречески, а святому, именно Евфимию Великому, — по-арабски. Я уже выучился передавать его по-русски, но, стесняясь царя, не мог (прочесть как они) по незнакомству с их басистым и протяжным напевом. Это случилось к лучшему, ибо царь очень дивился моему чтению на трех языках; потом (я читал) по-грузински.
Потир, все три дискоса, звездица и лжица, употребленные в этот день, были из чистого золота с резьбой, с черным, выжженным фоном (с чернетью), и осыпаны множеством драгоценных каменьев. Когда мы выходили на Великом входе, каждый из служащих поминал своего Патриарха, нашего и царя, а также всех нас (православных христиан). После обедни наш владыка вышел и подал царю ан-тидор и просфору, а также роздал его всем присутствующим. Затем мы вошли в алтарь, разоблачились и вышли.
Царь, взяв нашего учителя за правую руку, подвел его к раке святого, открыл ее и показал ему (мощи), и он приложился к ним; при этом царь с удивлением говорил: «Посмотри, какой прекрасный цвет этого черепа: истинно он желт и тверд»; и продолжал: «Когда я вынул мощи святого из земли, чтобы положить их в эту раку, я заметил, что потерялся один коренной зуб, и я не переставал искать его, пока не нашел. В то время у меня болели зубы, и я потер им, и они тотчас исцелились».
В этот день произошел необыкновенный случай, а именно: диакон митрополита Миры, о заточении которого мы раньше говорили, сосланный царем в этот монастырь, где он пребывал в полном довольстве, — не знаем, в чем он провинился и за что Патриарх Никон запретил ему служить, — в этот день, поздним вечером, явился к царю, поклонился ему земно и просил дать ему разрешение служить обедню на другой день. Но царь отказал ему и ответил: «Боюсь, что Патриарх Никон отдаст мне свой посох и скажет: «Возьми его и паси моих монахов и священников; я не прекословлю твоей власти над вельможами и народом, зачем же ты мне ставишь препятствия по отношению к монахам и священникам?» Услышав эти слова от царя, мы изумились и подивились такой вере, благочестию и почтению к архиереям.
