Гриша – как и предыдущие два моих соседа – вовсю злоупотреблял сном и раньше десяти утра не выходил из царства Морфея. Я же, помня, что Бог христиан заповедовал бодрствовать, просыпался в шесть часов. Потом садился спиной к двери, доставал свои приспособления и мастерил потихоньку.
В первый же день контролер, наблюдая в глазок, заметил, что клиент занят чем-то важным, открыл «амбразуру» и прямо спросил:
– Чем вы занимаетесь?
– Конспектирую Уголовно-процессуальный кодекс, гражданин начальник! – отрапортовал я.
Вертухай недоверчиво кашлянул и закрыл «кормушку».
Хлебный клей я делал прямо в своем рту. Лезвие – выломал из бритвенного станка.
– …Как здоровье, Степан Михалыч? – спросил я Хватова. – Враги всё бибикают?
– Еще как, – в тон ответил следователь, садясь за стол и подключая свою технику. – На той неделе пришлось к врачу идти…
– И что врач?
Бледный, здорово похудевший рязанский дядя грустно хмыкнул:
– Посоветовал, это самое, больше гулять. На свежем воздухе…
Несколько минут мы обменивались ничего не значащими репликами. Я ждал.
Но Хватов обескуражил меня. Он вообще не стал доставать ДЕЛО из сумки. Когда ему всё же понадобилось туда заглянуть, он, пряча глаза, вытащил объемистую папку лишь на несколько секунд; потом, спохватившись, не стал убирать обратно, а оставил на столе – но закрытую. При этом он выдал себя всей позой тела, суммой мелких движений – тем, что старательно смотрел мимо меня, и тем, что захлопнул том небрежно, даже лихо, и тем, что поторопился сразу уткнуться в свою клавиатуру.
Узнать о моих тренировках, о том, что я пытаюсь прочесть ДЕЛО, он мог только из одного источника. С ужасом я предположил, что мой сосед, адвокат-наркокурьер, маленький Гриша Бергер, является осведомителем.
Когда Хватов вновь торопливо захлопнул ДЕЛО и даже значительно пристукнул сверху ладонью, глядя при этом мимо меня, я вспомнил про «ад для дураков», сопоставил одно с другим и осознал, что Гриша – стукач. И решил, что немедленно по приходу в камеру ударю его. Кулаком. В лицо. Несколько раз.
В принципе такой радикальный поступок грозил мне тремя вариантами: во-первых, карцером, во-вторых, гарантированным переездом от тихого, интеллигентного Гриши к каким-нибудь идиотам, а в-третьих, новой статьей обвинения, лишним годом к сроку. Правда, этот год я уже почти отсидел. Перспектива карцера меня не пугала. Но вот съехать от такого комфортного соседа, как европеец Гриша… Сменить обстановку на худшую я не желал. И легко отказался от идеи физического насилия над ссученным гражданином Швейцарии.
Значит, понял я, если Гриша – осведомитель, то и вся его алмазная история – фуфло. Не было никаких разрезов на ноге. Не было отважного героя Радченко и его забега по тундре. Может быть, и Швейцарии не было, да и самого Гриши Бергера тоже.
Вернувшись в каземат, я застал стукача за чтением прессы. Гриша был так мал, что из-за краев развернутого газетного листа торчали только его сжимающие бумагу крошечные розовые пальчики, а также ступни ног – в подаренных мною шерстяных носках. Зрелище этих крупной деревенской вязки носков, их переслала жена, вдруг привело меня в ярость.
Я мог бы раздавить гада одной рукой. Придушить. Сломать хребет. А как еще поступают с гадами? Но мне удалось сдержать себя. С помощью Андрюхи. «Не горячись, – посоветовал он, возникая сбоку. – Вспомни, как учил великий обманщик Макиавелли: “Никогда не поступайте сообразно самому первому движению души, ибо оно – самое благородное”».
– Что пишут, Григорий? – елейным голосом осведомился я.
– Читаю программу телепередач, – благожелательно откликнулся швейцарский наркокурьер.
– Сплошные криминальные новости, угадал?
– Ты прав. Есть даже шоу под названием «Чистосердечное признание».
– Да, – буркнул я. – Эта тематика тебе близка…
Ссученный месье отложил газету.
– Ты, наверное, меня презираешь, да?
– За что?
– За мое чистосердечное признание.
– До твоего признания мне нет никакого дела, – ответил я довольно грубо.
«А было ли оно, это признание? – пролетела мысль, злая, горячая. – А не пнуть ли его ногой прямо сейчас?»
– У меня почти пятнадцать лет адвокатского опыта, – очень тихо, извиняющимся тоном произнес Гриша. – Знаешь, наверное, старую уголовную поговорку: чистосердечное признание облегчает наказание, но удлиняет срок?
«В прошлый раз он сказал, что у него десять лет опыта, а теперь уже пятнадцать. Обман, все обман. Меня обманули. И там, и здесь. Меня обманул мой босс Михаил, обманул генерал Зуев, обманул сыщик Свинец. А теперь обманул и сосед по камере. Вдобавок я сам себя обманул. Будь проклят обман и обманщики, будь проклята ложь во всех ее видах!»
– Знаю, – прохрипел я. – Знаю эту поговорку.
– Так вот, она лжива.
– Возможно…
– Признавшись, – Гриша разглагольствовал шепотом, как бы преподнося откровение, – человек выбирает для себя самую простую дорогу. Психологически раскрепощается. Сбрасывает с души груз…
«Сейчас он начнет цитировать FМ Достоевского».
